На полу он отыскал местечко, где между двумя коврами виднелась полоска меди, и тихонько стал ее лизать.
– Мистер Обри Грин, мэм!
– Гм! – сказал Сомс.
Художник вошел, скользя и сияя. Его блестящие волосы словно струились, его зеленые глаза ускользали куда-то.
– Ага, – сказал он, показывая на пол, – вот за кем я пришел!
Флер удивленно следила за его рукой.
– Тинг! – прикрикнула она строго. – Не смей! Вечно он лижет пол, Обри!
– Но до чего он настоящий китайский! Китайцы умеют делать все, чего не умеем мы!
– Папа, это Обри Грин. Отец только что принес мне эту картину, Обри. Чудо, не правда ли?
Художник молча остановился перед картиной. Его глаза перестали скользить, волосы перестали струиться.
– Фью! – протянул он.
Сомс встал. Он ожидал насмешки, но в тоне художника он уловил почтительную нотку, почти изумление.
– Боже! Ну и глаза! – сказал Обри Грин. – Где вы ее отыскали, сэр?
– Она принадлежала моему двоюродному брату, любителю скачек. Это его единственная картина.
– Делает ему честь. У него был неплохой вкус.
Сомс удивился: мысль, что у Джорджа был вкус, показалась ему невероятной.
– Нет, – сказал он внезапно, – ему просто нравилось, что от этих глаз человеку становится не по себе.
– Это одно и то же. Я никогда не видел более потрясающей сатиры на человеческую жизнь.
– Не понимаю, – сухо сказал Сомс.
– Да ведь это превосходная аллегория, сэр. Съедать плоды жизни, разбрасывать кожуру и попасться на этом. В этих глазах воплощенная трагедия человеческой души. Вы только посмотрите на них! Ей кажется, что в этом апельсине что-то скрыто, и она тоскует и сердится, потому что не может ничего найти. Ведь эту картину следовало бы повесить в Британском музее и назвать «Цивилизация как она есть».
– Нет, – сказала Флер, – ее повесят здесь и назовут «Белая обезьяна».
– Это то же самое.
– Цинизм ни к чему не приводит, – отрывисто сказал Сомс. – Вот если бы вы сказали: «Наш век как он есть».
– Согласен, сэр, но почему такая узость? Ведь не думаете же вы всерьез, что наш век хуже всякого другого?
– Не думаю? – переспросил Сомс. – Я считаю, что мир достиг высшей точки в восьмидесятых годах и больше никогда ее не достигнет.
Художник задумался.
– Это страшно интересно. Меня не было на свете, а вы, сэр, были примерно в моем возрасте. Вы тогда верили в Бога и ездили в дилижансах.
Дилижансы! Это слово напомнило Сомсу один эпизод, который показался ему очень подходящим к случаю.
– Да, – сказал он, – и я могу привести вам пример, какого вам в ваше время не найти. Когда я совсем молодым человеком был в Швейцарии с родными, мои две сестры купили вишен. Когда они съели штук шесть, то вдруг увидели, что в каждой ягоде сидит маленький червячок. Там был один англичанин-альпинист. Он увидел, как они были расстроены, и съел все остальные вишни – с косточками, с червями, целиком, – просто чтобы успокоить их. Вот какие в те времена были люди!
– Ой, папа!
– Ого! Наверно, он был в них влюблен.
– Нет, – сказал Сомс, – не особенно. Его фамилия была Паули, и он носил бакенбарды.
– Кстати, о Боге и дилижансах: я вчера видел экипаж, – вспомнил Обри Грин.
«Было бы более кстати, если бы ты видел Бога», – подумал Сомс, но не сказал ничего вслух и даже удивился этой мысли – он-то сам никогда не видел таких вещей.
– Может быть, вам неизвестно, сэр, что сейчас гораздо больше верующих, чем до войны. Люди открыли, что у них есть не только тело.
– Ах, Обри, вспомнила! – вдруг сказала Флер. – Не знаете ли вы каких-нибудь медиумов? Нельзя ли мне залучить кого-нибудь из них к себе? На таком полу, как у нас, да еще если Майкла выставить за дверь, можно наверняка сказать, что никакого обмана не будет. Бывают ли эти чернокнижники в свете? Говорят, они необычайно увлекательны.
– Спиритизм! – буркнул Сомс. – Угу-мм! – Он не мог бы выразить свою мысль яснее, говори хоть полчаса!
Глаза Обри Грина скользнули по Тинг-а-Лингу.
– Попробую вам это устроить, если вы мне дадите вашего китайчонка на часок завтра днем. Я приведу его назад на цепочке и накормлю самыми вкусными вещами.
– А зачем он вам?
– Майкл прислал мне сегодня замечательную маленькую натурщицу, но, понимаете, она не умеет улыбаться!
– Майкл?
– Да. Совершенно новый тип, и я кое-что задумал. Когда она улыбается, будто луч солнца скользит по итальянской долине, но когда ее просишь улыбнуться, она не может. Я и подумал – не рассмешит ли ее ваш китайчонок?
– А мне можно прийти взглянуть? – спросила Флер.
– Да, приведите его завтра сами, но если я ее смогу уговорить, она будет позировать для нагой натуры.