– О-о! А вы мне устроите спиритический сеанс, если я вам одолжу Тинга?
– Устрою.
– Угм-мм, – снова проворчал Сомс.
Сеансы, итальянское солнце, нагая натура! Нет, пора ему снова заняться Элдерсоном, посмотреть, чем можно помочь, а эти пусть играют на скрипке, пока Рим горит!
– До свидания, мистер Грин, мне некогда, – сказал он вслух.
– Чувствую, сэр, – сказал Обри Грин.
«Чувствую!» – мысленно передразнил его Сомс, уходя.
Обри Грин тоже ушел через несколько минут, встретив в холле какую-то даму, просившую доложить о себе.
А Флер, оставшись наедине со своим телом, снова провела по нему руками сверху вниз. «Нагая натура» напомнила ей об опасности слишком драматических переживаний.
V
Душа Флер
– Миссис Вэл Дарти, мэм.
Имя, которое даже Кокер не смог исказить, подействовало на Флер так, словно чей-то палец внезапно притронулся к обнаженному нерву. Холли! Флер не видела ее с того дня, как вышла замуж не за Джона. Холли! Целый поток воспоминаний – Уонсдон, холмы, меловая яма, яблони, река, роща, Робин-Хилл! Нет! Не слишком приятно видеть Холли, и Флер сказала:
– Как мило, что вы зашли.
– Я сегодня встретилась с вашим мужем на Грин-стрит, и он пригласил меня. Какая чудесная комната!
– Тинг! Поди сюда, я должна тебя представить. Это Тинг-а-Линг, правда совершенство? Он немного расстроен из-за новой обезьянки. А как Вэл, как милый Уонсдон? Там было так изумительно спокойно.
– Да, славный, тихий уголок. Мне никогда не надоедает тишина.
– А как… как Джон? – спросила Флер с легким сухим смешком.
– Разводит персики в Северной Каролине. Британская Колумбия не подошла.
– Вот как! Он женат?
– Нет.
– Он, верно, женится на американке.
– Ведь ему еще нет двадцати двух лет.
– Господи! – сказала Флер. – Неужели мне только двадцать один год! Кажется, будто мне сорок восемь.
– Это оттого, что вы живете в гуще всех событий и встречаете такую массу людей.
– И в сущности, никого не знаю.
– Разве?
– Конечно, нет. Правда, мы все зовем друг друга по именам, но в общем…
– Мне очень нравится ваш муж.
– О, Майкл прелесть! А как живет Джун?
– Я ее вчера видела – у нее, конечно, опять новый художник, Клод Брэйнз. Он, кажется, так называемый «вертижинист».
Флер закусила губу.
– Да, их теперь много, но, вероятно, Джун считает его единственным.
– Да, она считает его гением.
– Удивительный она человек.
– Да, – сказала Холли. – Преданнейшее существо в мире, пока увлечена чем-нибудь. Возится, как наседка с только что вылупившимися цыплятами. Вы никогда не видели Бориса Струмоловского?
– Нет.
– И не смотрите.
– Я видела его скульптуру – он лепил одного из дядей Майкла. Вполне нормальная вещь.
– Да. Джун решила, что он сделал эту вещь только ради денег, а он ей этого не мог простить. Она, конечно, была права. Но как только ее питомец начинает зарабатывать, она ищет другого. Она прелесть!
– Да, – сказала Флер, – мне она очень нравилась.
И еще поток воспоминаний: и кондитерская, и река, и маленькая столовая в квартирке Джун, и комната на Грин-стрит, где она под пристальным взглядом синих глаз Джун переодевалась после венчания.
Флер схватила «Обезьяну» и подняла повыше.
– Ну разве это не сама жизнь?
Пришла бы ей такая мысль в голову, если бы не Обри Грин? Но в этот момент его слова казались удивительно правильными.
– Бедная обезьянка, – вздохнула Холли. – Мне всегда так их жаль! Но картина, по-моему, чудесная.
– Да, я ее повешу вот тут. Достать еще одну картину – и комната была бы закончена. Но все так дорожат своими китайскими вещами. Эту я получила случайно – умер один человек, Джордж Форсайт, – знаете, тот, что играл на скачках.
– О-о! – тихо протянула Холли, вдруг вспомнив насмешливые глаза этого старого родственника в церкви, когда венчали Флер, и услышав его глухой шепот: «Выдержит ли она дистанцию?»
А правда, выдерживает ли она дистанцию, эта хорошенькая лошадка? «Хотел бы, чтобы она отдохнула. Жаль, что ей некуда дезертировать!»
Но нельзя задавать такие интимные вопросы, и Холли ограничилась общим замечанием:
– Как вы воспринимаете жизнь, Флер? Вы, современная золотая молодежь? Когда оторвешься от всего и проживешь двадцать лет в Южной Африке, чувствуешь себя как-то вне жизни.
– Жизнь! О, мы, конечно, знаем, что жизнь считается загадкой, но мы и не пытаемся ее разгадывать. Мы просто хотим пользоваться минутой, потому что не верим, что что-нибудь долговечно. Но мне кажется, мы не вполне умеем пользоваться ею. Мы просто летим вперед и надеемся на что-то. Конечно, существует искусство, но не все мы художники, а кроме того, экспрессионизм… вот Майкл, например, говорит, что в нем нет никакого содержания. Мы с ним носимся, но Майкл, верно, прав. Я встречаюсь с невероятным количеством писателей и художников – считается, что они занятные люди.