Холли слушала в совершенном удивлении. Кто бы подумал, что эта девочка так все понимает? Может быть, ее наблюдения и неправильны, но все же она что-то и как-то понимает!
– Но ведь вам все-таки весело?
– Конечно, я люблю хорошие вещи, люблю занятных людей. Я люблю видеть все новое, все стоящее – или по крайней мере то, что кажется в данную минуту стоящим. Но дело в том, что все в конце концов теряет новизну. Видите ли, я ведь не принадлежу ни к гедонистам, ни к новым верующим.
– К новым верующим?
– Как, вы не знаете? Это что-то вроде лечения верой: не старое «Бог есть добро, а добро есть Бог», а скорее смесь силы воли, психоанализа и веры в то, что все будет в порядке завтра утром, если только скажешь, что все в порядке. Наверно, вам они попадались. Они страшно серьезно относятся к делу.
– Знаю, – сказала Холли, – у них блестят глаза.
– Вероятно. Я в них не верю – я ни в кого не верю, да и ни во что, собственно. Разве можно верить?
– Ну а простой народ? А тяжелый труд?
Флер вздохнула:
– Да, вероятно. Вот Майкл, я прямо скажу, чело– век неиспорченный. Давайте пить чай. Чаю, Тинг? – И, включив свет, она позвонила.
Когда нежданная гостья ушла, Флер осталась неподвижно сидеть у огня. Сегодня, когда она была на грани близости с Уилфридом!.. Значит, Джон не женат! Конечно, ничего от этого не изменится. Жизнь никогда не складывается как в книжках. И вообще все эти сантименты – ерунда! Хватит! Флер откинула прядь со лба и, достав гвоздь и молоток, стала вешать «Белую обезьяну». Между двумя чайными шкафчиками с цветной перламутровой инкрустацией картина будет выглядеть замечательно. Раз Джон не для нее, то не все ли равно – Уилфрид или Майкл, оба или никого. Высосать апельсин, пока он у тебя в руках, и бросить кожуру. И вдруг она увидела, что Майкл здесь, в комнате. Он вошел очень тихо и стал у камина, за ее спиной. Она быстро оглянулась и сказала:
– Ко мне заходил Обри Грин насчет натурщицы, которую ты ему послал. И Холли, миссис Вэл Дарти: сказала, что встретила тебя. Да, смотри, что нам принес папа. Правда, чудо?
Майкл молчал.
– Что-нибудь случилось, Майкл?
– Нет, ничего. Он подошел к «Обезьяне», и Флер сбоку пристально вгляделась в его лицо. Инстинктивно она чувствовала какую-то перемену. Неужели он знает, что она была у Уилфрида? Видел, как она оттуда вышла?
– Ну и обезьяна! – сказал он. – Да, кстати, нет ли у тебя какого-нибудь лишнего платья для жены одного бедного малого, что-нибудь попроще?
Она машинально ответила, хотя мозг ее напряженно работал:
– Да, конечно.
– Тогда, может, отложишь? Я сам собираюсь послать ему кое-что – отправили бы все вместе.
Да. Он совсем не похож на себя, словно какая-то пружинка в нем сдала. Ей стало не по себе: Майкл – и невесел! Как будто в холодный день потух камин. И, – возможно, впервые, она почувствовала, какое значение имеет для нее его веселость. Она видела, как он взял Тинг-а-Линга на руки и сел. Тогда она подошла к нему сзади и наклонилась так, что ее волосы коснулись его щеки. Вместо того чтобы потереться щекой о ее щеку, как обычно, он сидел неподвижно, и сердце у нее упало.
– Что с тобой? – спросила она ласкаясь.
– Ничего.
Она взяла его за уши.
– Нет, что-то есть. Ты, верно, как-нибудь узнал, что я заходила к Уилфриду.
Он ответил ледяным тоном:
– А почему бы и нет?
Флер выпустила его голову и выпрямилась.
– Я заходила только сказать ему, что больше не могу с ним встречаться.
Эта полуправда ей самой показалась полной правдой.
Он вдруг поднял на нее глаза, его лицо передернулось, и он взял ее руку.
– Вот что, Флер. Ты знаешь, что вольна поступать так, как тебе хочется, иначе было бы несправедливо. Я просто съел лишнее за завтраком.
Флер отошла на середину комнаты.
– Ты милый, – сказала она тихо и вышла.
У себя наверху она принялась разбирать платья, а в душе у нее было смятение.
VI
Майклу достается
После посещения Грин-стрит Майкл побрел обратно по Пиккадилли и, повинуясь тому непреодолимому желанию, которое тянет людей к месту какой-нибудь катастрофы, свернул на Корк-стрит. С минуту он постоял на углу переулка, где жил Уилфрид.
«Нет, – решил он, – десять шансов против одного, что его нет дома, а если он дома, то двадцать шансов против одного, что если я и добьюсь от него чего-нибудь, то только неприятностей».