«Не знаю, – подумал он, – просто не знаю, что я сделаю, когда увижу ее». Стальная синева надвигающегося вечера, голые платаны, широкая река, морозный воздух! Майкл повернул домой. Дрожа, он открыл наружную дверь, дрожа вошел в гостиную…
Когда Флер ушла к себе, оставив его с Тинг-а-Лингом, он не знал, верит ей или нет. Если она так долго могла скрывать от него то, другое, значит, могла скрыть все, что угодно! Поняла ли она его слова: «Ты вольна поступать так, как тебе хочется, иначе было бы несправедливо»? Он сказал эту фразу почти машинально, но это правда. Если она никогда не любила его хоть немного, он не имеет никакого права на что-то надеяться. Он все время был на положении нищего, которому она подавала милостыню. Ничто не может заставить человека подавать милостыню, если он не хочет. И ничто не может заставить человека продолжать брать милостыню – ничто, кроме страстной тоски по ней, тоски, тоски!
– Ты, маленький джинн, ты, счастливый лягушонок! Одолжи мне свое спокойствие, ты, китайская молекула!
Тинг-а-Линг посмотрел на него пуговками глаз. «Когда ваша цивилизация догонит мою, – как будто говорил он, – а пока почешите мне грудку».
И, почесывая желтую шерсть, Майкл думал: «Возьми себя в руки! Люди на Южном полюсе при первой метели не ноют: «Хочу домой! Хочу домой!» – а держатся изо всех сил. Ну, нечего киснуть!» Он спустил Тинга на пол и прошел к себе в кабинет. У него лежали рукописи, о которых рецензенты от Дэнби и Уинтера уже дали отзыв. «Печатать невыгодно, но вещь настоящая, заслуживает внимания». Дело Майкла заключалось в том, чтобы проявить внимание, дело Дэнби – отставить рукопись со словами: «Напишите ему (или ей) вежливое письмо, что мы, мол, очень заинтересованы; сожалеем, что не можем издать. Надеемся иметь возможность познакомиться со следующей работой автора… и так далее. Вот и все».
Майкл зажег настольную лампу и вынул рукопись, которую уже начал читать.
Припев черных слуг из «Полли» неотступно вертелся у него в голове. А, черт! Надо кончать работу. Майкл умудрился кое-как дочитать главу, вспомнил содержание рукописи. Там говорилось о человеке, который, будучи мальчиком, увидел, как в доме напротив горничная переодевалась в своей комнате, и это произвело на него столь сильное впечатление, что, будучи женатым, он вечно боролся с собой, чтобы не изменять жене с горничными. Его комплекс был раскрыт и должен был быть выявлен. Очевидно, вся остальная часть рукописи описывала, как этот комплекс выявлялся. Автор подробно и добросовестно излагал все те физические переживания, пропускать которые считалось отсталостью и викторианством. Огромная работа – а времени на просмотр тратить не стоило! Старому Дэнби до смерти надоел Фрейд, и на этот раз правота старого Дэнби не раздражала Майкла. Он положил рукопись на стол. Семь часов! Рассказать Флер все, что он узнал о ее кузене? Зачем? Этого все равно не поправить! Если только она говорит правду об Уилфриде! Он подошел к окну – звезды вверху, полосы внизу, полосы дворов и садов.
– Когда приедет ваш отец? – послышался голос.
Старый Форсайт! О боги!
– Кажется, завтра, сэр. Заходите. Вы как будто первый раз в моей конуре?
– Да, – сказал Сомс. – Славно. Карикатуры. Вы их собираете? Пустое дело!
– Но ведь это не нынешнее – это воскрешенное искусство, сэр.
– Издеваться над ближним – это не по мне. Они только тогда и процветают, когда кругом творится чепуха и люди перестают прямо смотреть на вещи.
– Хорошо сказано, клянусь! – заметил Майкл. – Не присядете ли, сэр?
Сомс сел, привычно положив ногу на ногу. Тонкий, седой, сдержанный – закрытая книга в аккуратном переплете. Интересно, какой у него комплекс? Впрочем, какой бы он ни был, Сомс его, наверное, не станет выявлять. Даже трудно себе представить такую операцию.