Все вперед, все вперед, отступления нет, победа иль смерть.
Когда Флер вышла, мужчины почувствовали, что еще раз остаться вдвоем – невыносимо, и Сомс сказал:
– Мне надо сделать кое-какие подсчеты, я пройду к себе.
Майкл встал.
– Может быть, расположитесь в моем углу, сэр?
– Нет, – сказал Сомс, – мне надо сосредоточиться. Пожелайте за меня Флер спокойной ночи.
Майкл, оставшись один, курил и смотрел на фарфоровые испанские фрукты. Белой обезьяне не съесть их, не выбросить кожуру. Не станут ли теперь плоды его жизни фарфоровыми? Жить в одном доме с Флер в отчуждении? Жить с Флер, как сейчас, чувствуя себя посторонним, ненужным? Или уехать, поступить в авиацию или в Общество спасения детей? Какое из трех решений наименее жалкое и глупое? Пепел сигары вырос, упал и снова вырос. Фарфоровые фрукты дразнили его своим блеском и теплыми красками. Кокер заглянул и снова ушел. (Хозяин не в духе, славный малый этот хозяин!) Что-то должно решиться, где-то и когда-то, но решать будет не он, а Флер. Он слишком несчастен и растерян, чтобы знать, чего хочет, но Флер знает: знает все, от чего может зависеть ее решение: об Уилфриде, об этом кузене, о своих собственных чувствах и поступках. Да, какое-то решение придет, но что это, в конце концов, значит в мире, где жалость – чушь, и философия может пригодиться только китайская?
Но нельзя, чтоб тебя тошнило в гостиной, надо держаться – даже когда никто не видит, как ты стараешься держаться!..
Он уже засыпал, и в его комнате было почти темно. Что-то белое очутилось у его кровати. Смутная душистая теплота коснулась его; голос чуть слышно прошептал:
– Это я. Пусти меня к себе, Майкл.
Словно ребенок! Майкл протянул руки. Белое и теплое прильнуло к нему. Завитки волос пощекотали ему губы, а голос шепнул на ухо:
– Разве я пришла бы, если бы… если бы что-нибудь было?
Сердце Майкла, смятенное и обезумевшее, забилось у ее груди.
VII
Нагая натура
В этот день, после сытного завтрака, Тони Бикету повезло. Он живо распродал шары и отправился домой, чувствуя себя победителем.
У Викторины на щеках тоже играл румянец. На его рассказ об удачном дне она ответила таким же рассказом. Правда, рассказ был выдуман – ни слова о Дэнби и Уинтере, о господине со скользящей улыбкой, о ликере, о нагой натуре. Она не испытывала угрызений совести. То была ее тайна, ее сюрприз; если дело с нагой натурой выгорит (она еще не совсем решилась) и даст ей возможность заработать деньги на дорогу – что ж, она скажет мужу, что выиграла на скачках. В тот вечер она несколько раз спрашивала: «Разве я такая уж худая, Тони? Ах как мне хочется пополнеть!»
Бикет, все еще огорченный, что она не разделила с ним завтрак, нежно погладил ее и сказал, что скоро она у него станет жирной, как масло, не объясняя, каким образом.
Им обоим снились синие бабочки, а утро встретило их тусклым светом газа и скудным завтраком из какао и хлеба с маргарином. Густой туман проглотил Бикета в десяти шагах от дверей, и с досадой на душе Викторина вернулась в спальню. Ну кто станет покупать шары в такой туман? Лучше взяться за что угодно, только бы не давать Тони дрогнуть целыми днями. Раздевшись, она тщательно вымылась – на всякий случай – и только закончила одеваться, когда квартирная хозяйка известила ее о приходе посыльного. Он принес огромный пакет с надписью: «Мистеру Бикету».
Внутри оказалась записка:
«Дорогой Бикет, вот обещанная одежка. Надеюсь, пригодится.
Майкл Монт».
Дрожащим голосом она сказала посыльному:
– Спасибо, все в порядке. Вот вам два пенса.
Когда громкий свист посыльного растаял в тумане, она в восторге набросилась на пакет. Предметы мужского обихода были отделены от дамских папиросной бумагой. Синий костюм, велюровая шляпа, коричневые штиблеты, три пары носков с двумя маленькими дырочками, четыре рубашки, только слегка потертые на обшлагах, два полосатых галстука, шесть воротничков, не совсем новых, несколько носовых платков, две замечательно плотные фуфайки, две пары кальсон и коричневое пальто с поясом и всего с двумя-тремя симпатичными пятнышками. Она прикинула синий костюм на себя: рукава и брюки придется только укоротить пальца на два, – сложила вещи стопкой и благоговейно взялась за то, что лежало под папиросной бумагой. Коричневое вязаное платье с маленькими прозрачными желтыми пуговками – совершенно чистое, даже не смятое. Как можно отдавать такие вещи? Коричневая бархатная шапочка с пучком золотистых перьев. Викторина тут же надела ее. Розовый пояс, только чуть-чуть полинявший на косточках, чуть повыше и пониже талии, с розовыми шелковыми лентами и подвязками – прямо мечта! Она не могла удержаться, надела и пояс. Две пары коричневых чулок, коричневые туфли, две комбинации и вязаная кофточка. Белый шелковый джемпер с дырочкой на одном рукаве, юбка сиреневого полотна, немного полинявшая, пара бледно-розовых шелковых панталон, и подо всем этим – темно-коричневое длинное пальто, теплое и уютное, с большими агатовыми пуговицами, а в кармане – шесть маленьких носовых платков. Она глубоко вдохнула сладкий запах – герань!