– Превосходно, мисс Коллинз! Так и оставайтесь!
Пятнадцать монет! И еще пятнадцать!
– Только еще чуть-чуть вытяните левую ногу. Прекрасно! Тон кожи изумительный! Ах, бог мой, почему это надо плестись шагом, пока не разгонишься? Рисовать – скучная вещь, мисс Коллинз. Писать стоит только кистью. Рисует же скульптор резцом, особенно если он Микеланджело. Сколько вам лет?
– Двадцать один, – произнесли губы, которые самой Викторине показались чужими и далекими.
– А мне тридцать два. Говорят, что наше поколение родилось таким старым, что дальше ему стареть некуда. У нас нет иллюзий. Да я сам, насколько помню, никогда ни во что не верил. А вы?
Викторина утратила всякую способность что-либо соображать, но это было не важно, так как художник болтал без умолку.
– Мы даже не верим в наших предков. И все-таки мы начинаем им подражать. Вы не знаете такую книгу – «Рыдающая черепаха», которая наделала столько шуму? Настоящий Стерн, очень хорошо сделано, но все-таки чистейший Стерн, и автор здорово издевается и иронизирует. В этом вся суть, мисс Коллинз, мы над всем издеваемся, а это плохо! Ну, ничего! Этой картиной я переплюну Пьеро Козимо. Голову чуть повыше и, пожалуйста, примите прядь волос с глаза. Спасибо! Вот теперь отлично! Кстати, нет ли в вас итальянской крови? Как, например, была фамилия вашей матери?
– Браун.
– Ага! Никогда не знаешь наверно, откуда эти Брауны. Возможно, что они были Бруми или Бруно – во всяком случае, очень возможно, что она была из Иберии. Наверно, всех жителей Британии, оставленных в живых англосаксами, звали Браун. Но, в сущности, все это чепуха. Если вернуться к Эдуарду Исповеднику, мисс Коллинз, всего на каких-нибудь тридцать поколений назад, у каждого из нас окажется тысяча семьдесят четыре миллиона пятьсот семьдесят три тысячи девятьсот восемьдесят четыре предка, а население всего острова было меньше миллиона. Мы все породисты, как скаковые лошади, только не так красивы, правда? Уверяю вас, мисс Коллинз, за таких, как вы, надо быть благодарным судьбе. И за таких, как миссис Монт, – тоже. Правда, она хороша? Посмотрите-ка на собачку.
Тинг-а-Линг, вытянув передние лапки и сморщив нос, принюхивался и присматривался к Викторине, точно она была второй лакомой косточкой.
– Он смешной! – сказала она, и снова собственный голос показался ей чужим.
Согласилась бы миссис Монт лежать здесь, если б он ее попросил? Она-то выглядела бы чудесно! Но ведь ей не нужны пятнадцать шиллингов!
– Вам так удобно?
Викторина встрепенулась:
– О да, спасибо!
– Не холодно?
– Нет-нет, спасибо!
– Чудесно! Чуть повыше голову!
Понемногу острое чувство необычности исчезло. Тони никогда не узнает. А раз не узнает – значит, ему все равно. Она может лежать так целыми днями – пятнадцать монет да еще пятнадцать монет! Ничуть не трудно. Она следила за движениями проворных, гибких пальцев, за синим дымком папиросы. Следила за собачонкой.
– Хотите отдохнуть? Вы оставили там свой халат, сейчас я его принесу.
Завернувшись в зеленый шелковый халат – теплый, стеганый! – она села на край подмостков, спустив ноги на пол.
– Хотите папироску? Я сейчас приготовлю кофе по-турецки. Вы лучше походите, разомнитесь.
Викторина послушно встала.
– Вы словно из волшебной сказки, мисс Коллинз. Придется сделать с вас этюд в этом халате в стиле Маттейса Мариса.
Кофе, какого она никогда не пробовала, наполнил ее чувством блаженства.
– Даже не похоже на кофе, – сказала она.
Обри Грин развел руками.
– О, как вы правы! Англичане – великий народ, их ничем не проймешь. А ведь если бы они были подвержены разрушению, то давно погибли бы от своего кофе. Хотите еще?
– Пожалуйста! – сказала Викторина. Чашечка была такая крохотная.
– Ну как, отдохнули?
Викторина снова улеглась и сбросила халат.
– Отлично. Оставим его здесь – вы лежите в высокой траве, – зеленое мне поможет. Как жаль, что сейчас зима: я бы снял садик с лужайкой.