Вошел лакей, посмотрел на огонь, постоял минуту, невыразительный, как аист, ожидая, не прорвется ли сквозь гул голосов какой-нибудь отрывистый приказ, повернулся и вышел. Механизм! Всюду механизмы, приспособления, чтобы уйти от жизни, – и такие совершенные, что даже не остается, от чего уходить.
«Все равно как если б человек сам себе послал заказное письмо, – подумал Майкл. – А может быть, так и надо. Хорошая ли вещь – жизнь? Хочу ли я снова видеть жизнь в ее неприкрашенном виде?»
Теперь Элдерсон сидел за столиком, и Майкл отлично видел его затылок, но это ему ничего не говорило. «Нет, я плохой сыщик, – подумал он, – а ведь, наверно, что-то кроется в том, почему он не делает сзади пробора». И, соскочив с каминной решетки, он пошел домой, но за обедом поймал себя на том, что смотрит на Флер совсем не так, как считает нужным. Слежка! Но как же отказаться от попытки узнать истинные мысли и чувства человека, который знает твое сердце, словно клавиатуру, и заставляет его стонать и звенеть, как ему заблагорассудится!
– Я видела натурщицу, которую ты послал Обри, – сказала Флер, – она ничего не сказала про платья, но я сразу поняла. Какое лицо, Майкл! Где ты ее откопал?
У Майкла мелькнула мысль: «Не заставить ли ее ревновать?» – но он сразу устыдился: низменная мысль, пошлая и мелочная!
– Сама явилась ко мне, – сказал он. – Она жена нашего бывшего упаковщика, того, который стащил… м-м-м… несколько книг. Сейчас он продает воздушные шары; они страшно нуждаются.
– Понимаю. А ты знаешь, что Обри хочет писать ее обнаженной?
– Фью-ю! Нет, не знал. Я думал, что она прекрасная модель для обложки. Слушай-ка, не приостановить ли мне все это?
Флер улыбнулась:
– Так дороже платят, и это ее дело. Ведь тебя это не затрагивает, правда?
Снова эта мысль, снова он ее отогнал.
– Да, но только ее муж самый скромный и жалкий человек на свете, хоть и воришка, и мне не хотелось бы, чтоб пришлось жалеть его еще больше.
– Но ведь она ему не скажет.
Флер сказала это так естественно, так просто, что в этих словах сразу раскрылся весь ее образ мыслей. Не надо рассказывать своему мужу то, что может расстроить беднягу. По трепету ее восковых век он увидел, что и она поняла, насколько себя выдала. Поймать ли ее на слове, сказать все, что он узнал от Джун Форсайт, – выяснить все-все до конца? Но зачем, ради чего? Внесет ли это какую-либо перемену? Заставит ли ее полюбить его? Или это только больше ее взвинтит, а у него будет такое чувство, что он сдал последнюю позицию, стараясь сделать невозможное. Нет! Лучше принять принцип утаивания, который она невольно признала и утвердила, и, стиснув зубы, улыбаться. Он пробормотал:
– Пожалуй, она покажется ему слишком худой.
Глаза Флер смотрели прямо и ясно, и опять та же низменная мысль смутила его: «Не заставить ли ее…»
– Я видел ее только раз, – добавил он, – тогда она была одета.
– Я не ревную, Майкл.
«Нет, – подумал он, – если б только ты могла меня ревновать!»
Слова: «Вас спрашивает молодой человек по фамилии Баттерфилд, сэр» – показались ему поворотом ключа в тюремной камере.
В холле молодой человек «по фамилии Баттерфилд» был поглощен созерцанием Тинг-а-Линга.
«Судя по его глазам, – подумал Майкл, – в нем больше собачьего, чем в этом китайском бесенке».
– Пройдемте ко мне в кабинет, – пригласил он, – здесь холодно. Мой тесть говорил, что вы ищете работу.
– Да, сэр, – сказал молодой человек, подымаясь вслед за ним по лестнице.
– Присаживайтесь, – сказал Майкл, – берите папироску. Ну вот. Я знаю всю вашу историю. Судя по вашим усикам, вы были на войне, как и я. Признайтесь же мне, как товарищу по несчастью: это все правда?
– Святая правда, сэр. Хотел бы я, чтобы это было не так. Выиграть я тут ничего не могу, а теряю все. Лучше бы мне было придержать язык. Его слова больше значат, чем мои, вот я и очутился на улице. Это было мое первое место после войны – так что теперь рекомендаций мне не добыть.
– Кажется, у вас жена и двое детей?