– Можно мне спросить тебя о чем-то, Флер? И пожалуйста, отвечай мне совершенно искренне – хорошо?
– Да.
– Так вот. Я знаю, что ты меня не любила, когда выходила за меня замуж. Думаю, что не любишь и теперь. Хочешь, чтобы я ушел?
Казалось, что прошло много, много времени.
– Нет.
– Ты говоришь правду?
– Да.
– Почему?
– Потому что я не хочу.
Майкл встал.
– Ты ответишь еще на один вопрос?
– Да.
– Был здесь Уилфрид сегодня вечером?
– Да… нет. То есть…
Майкл стиснул руки, но увидев, что ее глаза прикованы к этим стиснутым рукам, застыл.
– Флер, не надо!
– Нет. Он подошел к окну – вон там. Я видела его лицо, вот и все. Его лицо… О, Майкл, не сердись на меня сегодня!
«Не сердись!» Сердце Майкла задрожало при этих непривычных словах.
– Да нет же, – пробормотал он. – Скажи только, чего ты хочешь!
Флер ответила, не шевелясь:
– Хочу, чтобы ты меня утешил.
О, как она знает, что надо сказать и как сказать! И, опустившись на колени, он стал утешать ее.
XII
На восток
Он не простоял на коленях и нескольких минут, как оба они почувствовали реакцию. Он старался успокоить Флер, а в нем самом нарастало беспокойство. Ей он верил, верил в этот вечер так, как не верил много месяцев. Но что делает Уилфрид? Где он бродит? Лицо в окне – без голоса, без попытки приблизиться к ней! У Майкла ныло сердце – сердце, существования которого он не признавал. Выпустив ее из объятий, он встал.
– Хочешь, я зайду к нему? Если все кончено, то он, может быть… может быть, я…
Флер тоже встала. Сейчас она была совсем спокойна.
– Да, я пойду спать.
С Тинг-а-Лингом на руках она подошла к двери; ее лицо между каштановой шерстью собаки и ее каштановыми волосами было очень бледно, очень неподвижно.
– Кстати, – сказала она, – у меня второй месяц не все в порядке, Майкл. Я думаю, что это, вероятно…
Майкл обомлел. Волнение нахлынуло, захлестнуло, закружило, отняло дар речи.
– С той ночи, как ты принес воздушный шар, – сказала она. – Ты ничего не имеешь против?
– Против? Господи! Против!
– Значит, все в порядке. Я тоже ничего не имею против. Спокойной ночи.
Она ушла. Майкл без всякой связи вдруг вспомнил: «В начале было слово, и слово было у Бога, и слово было «Бог». Так он стоял, оцепенев, охваченный огромным чувством какой-то определенности. Будет ребенок! Словно корабль его жизни, гонимый волнами, вдруг пришел в гавань и стал на якорь. Он подошел к окну и отдернул занавесь. Звездная ночь! Дивный мир! Чудесно, чудесно! Но – Уилфрид? Майкл прижался лицом к стеклу. Так прижималось к стеклу лицо Уилфрида. Если закрыть глаза, можно ясно увидеть это. Так нельзя! Человек не собака. Человек за бортом! SOS. Он прошел в холл и вытащил из мраморного ларя свое самое теплое пальто. Он остановил первое встречное такси.
– Корк-стрит. Скорее!
Искать иголку в стоге сена! На Большом Бене – четверть двенадцатого. Великое облегчение, которое Майкл ощущал, сидя в этом тряском автомобиле, казалось ему самому жестоким. Спасение! Да, это спасение; у него появилась какая-то странная уверенность, словно он увидел Флер внезапно «крупным планом» в резком свете, настоящую, под сетью грациозных уловок. Семья! Продолжение рода! Он не мог ее привязать, потому что не был частью ее, но ребенок, их ребенок, сможет. А быть может, и он тоже с рождением ребенка станет ей ближе. Почему он так любит ее – ведь так нельзя? Они с Уилфридом ослы. Это так несовременно, так нелепо!
– Приехали, сэр, какой номер?
– Отлично. Отдохните-ка, подождите меня! Вот вам папироска.
И с папироской в пересохших губах Майкл пошел к подъезду.
В квартире Уилфрида светло! Он позвонил. Дверь открылась, выглянул слуга.
– Что угодно, сэр?
– Мистер Дезерт дома?
– Нет, сэр. Мистер Дезерт только что уехал на Восток. Его пароход отходит завтра утром.
– Откуда? – упавшим голосом спросил Майкл.
– Из Плимута, сэр. Поезд отходит с Паддингтонского вокзала ровно в полночь. Вы еще, может, успеете его захватить.