– Теперь, когда Элдерсон сбежал, – заговорил Сомс, – все должно открыться. Его признание у меня в руках.
– А почему бы не разорвать его, сэр, и не объявить, что Элдерсон заболел туберкулезом?
Невозможность добиться серьезности от этого молодого человека действовала на Сомса так, как если бы он объелся тяжелым пудингом.
– И по-вашему, это было бы честно? – сурово сказал он.
– Простите, сэр. – Майкл сразу отрезвел. – Чем мне вам помочь?
– Тем, что оставите ваше легкомыслие и постараетесь скрыть все это от Флер.
– Непременно, – проговорил Майкл серьезным тоном, – обещаю вам. Буду молчать как рыба. А что вы собираетесь предпринять?
– Нам придется созвать пайщиков и объяснить всю эту махинацию. Они, вероятно, истолкуют ее в дурную сторону.
– Но почему? Вы ведь никак не могли предотвратить то, что произошло?
Сомс сердито фыркнул.
– В жизни нет никакой связи между воздаянием и заслугами. Если война вас этому не научила, то ничто не научит.
– Так, – сказал Майкл. – Ну, сейчас придет Флер. Вы меня извините на минуту – мы продолжим наш разговор при первой возможности.
Возможность представилась, только когда Флер легла спать.
– Вот что, сэр, – сказал Майкл, – мой отец сейчас, наверно, в «Аэроплане». Он ходит туда размышлять о конце света. Хотите, я его вызову, если завтра у вас действительно заседание правления?
Сомс кивнул. Сам он всю ночь не сомкнет глаз – чего же ему щадить Старого Монта?
Майкл подошел к китайскому шкафчику.
– Барт? Говорит Майкл. Старый Фор… мой тесть сидит у нас; он проглотил горькую пилюлю… Нет, Элдерсон. Не можете ли вы заехать и послушать?.. Он приедет, сэр. Останемся здесь или поднимемся ко мне в кабинет?
– Здесь, – сказал Сомс, пристально разглядывая «Белую обезьяну», и внезапно добавил: – Не знаю, куда мы идем.
– Если б мы знали, то умерли бы от скуки, сэр.
– Это ваше личное мнение. Просто не на кого положиться! Не знаю, куда это нас заведет.
– Может быть, куда-нибудь, не в ад и не в рай.
– Подумать только – человек его лет!
– Он одних лет с моим отцом, сэр; возможно, это было неважное поколение. Если бы вы побывали на войне, сэр, то смотрели бы на жизнь веселее.
– Вы уверены? – проворчал Сомс.
– Конечно! Война здорово выбивает из колеи – это верно, но зато, когда попадешь в такую переделку, тут уж понимаешь, что такое выдержка.
Сомс поглядел на него. Неужели этот юнец читает ему лекцию о вреде пессимизма?
– Возьмите Баттерфилда, – продолжал Майкл, – ведь пошел же он к Элдерсону. Возьмите девочку, которая позировала для этой картины – ну, что вы нам подарили. Она жена того упаковщика, которого от нас выперли за кражу книг. Она заработала уйму денег тем, что позировала голой, и не сбилась с пути. Теперь они едут в Австралию на эти деньги. Да возьмите и самого этого воришку: он таскал книги, чтобы подкормить жену после воспаления легких, а потом стал торговать воздушными шарами.
– Не понимаю, к чему вы это все рассказываете, – сказал Сомс.
– Я говорю о выдержке, сэр. Вы ведь сказали, что не знаете, к чему мы идем. Посмотрите хотя бы на безработных. Разве есть еще страна в мире, где они так держатся, как здесь? Право, я иногда начинаю гордиться, что я англичанин. А вы?
Слова Майкла задели что-то глубоко в душе Сомса, но, не выдавая своих переживаний, он продолжал смотреть на «Белую обезьяну». Какая тревожная, нечеловеческая и вместе с тем страшно человеческая угрюмая тоска в глазах этого существа! «Белков глаз не видно, – подумал Сомс, – должно быть, оттого это и кажется». И Джорджу нравилось, чтобы такая картина висела против его кровати! Да, у Джорджа была выдержка – шутил до последнего вздоха; настоящий англичанин этот Джордж. И все Форсайты – настоящие англичане. Старый дядя Джолион и его обращение с пайщиками; Суизин – прямой, надутый, огромный в слишком тесном для него кресле у Тимоти. «Вся эта мелкота!» Сомс как будто слышал, как он произносит эти слова. И дядя Николас, на которого так похож этот тип Элдерсон – правда, только внешне, – тоже живой и очень любивший пожить человек, но совершенно вне всяких подозрений в нечестности. А старый Роджер с его причудами и немецкой бараниной! И наконец, его собственный отец Джемс: как долго он тянул; худой – в чем только душа держалась! – и все-таки жил да жил. А Тимоти, словно законсервированный в консолях, доживший до ста лет! Выдержка и крепкий костяк у всех этих прежних англичан, несмотря на их чудачества. И в Сомсе зашевелилась какая-то атавистическая сила воли. Поживем – увидим и другим покажем, вот и все!