— Да ну! — обрадовался Ван.
Тут Дылда рассказал все в подробностях. Оказывается, вечером, когда они с секретарем разговорились о домашних делах, тот возьми да спроси, уцелели ли во время кампаний картины и свитки с каллиграфией, которые он прежде видел в их доме. Дылда ответил, что кое-что уцелело. Секретарь тут же завел речь о том, что вопрос о переводе Ни Биня в другое место может быть легко решен, стоит ему лишь распорядиться подыскать место в районном отделе культуры и образования. Он попросил Ни Биня написать об этом родным. Потом опять перевел разговор на каллиграфию, живопись и антиквариат, заметив, что теперь мало истинных ценителей этих вещей, но что сам он знает в них толк. Дылда тут же пообещал ему написать письмо и попросить родных прислать один-два свитка в благодарность за хлопоты. Он рассказал ему также об эбеновых шахматах минской эпохи, прибавив, что, если секретарь хочет, он принесет их в следующий раз. Тот пришел в восторг, не замедлив сказать, что замолвит словечко за Ван Ишэна, в конце концов, на районных соревнованиях можно сделать и поблажку, ведь когда речь идет о таланте, не грех и порадеть за своего человека. Он тут же все уладил по телефону. Завтра же Ван будет включен в список.
Мы не могли нарадоваться и хвалили Дылду за то, что он знает все ходы и выходы. Только Ван промолчал. После ухода Дылды художник, отыскав электрика, отвел нас в Дом культуры. Ночью холодно, сказал электрик, укройтесь занавесом. Мы без долгих разговоров вскарабкались наверх, сняли занавес и постелили на сцене. Кто-то вышел на авансцену и, подражая голосу конферансье, объявил в пустой зал:
— Следующим номером нашей программы мы будем дрыхнуть!
Похихикав и повозившись с занавесом, все наконец утихомирились, только Ван Ишэн никак не мог заснуть.
— Спи, завтра у тебя соревнование! — сказал я.
— Я не буду играть, — отозвался он в темноте, — противно. Ни Бинь хоть и сделал это от чистого сердца, но я все равно не буду.
— Да плюнь ты на все! Подумаешь, невидаль, шахматы! Главное — ты будешь играть, Дылда переберется в город…
— Да ведь шахматы-то отцовские! — в сердцах воскликнул он. — В них не ценность важна, а память. Шахматные фигуры, простые пластмассовые кружки — подарок матери — мне дороже жизни, и слов ее перед смертью я тоже никогда не забуду. Как же может Ни Бинь расстаться с отцовскими шахматами?
— Они богатые, ты за них не волнуйся, что им эти шахматы! Узнают, что сынку полегче, и забудут про них.
— Все равно не буду играть, — твердил Ван. — Выходит, что в этой сделке я грею руки за чужой счет. Нет уж, шахматы — выиграл я или проиграл — мое личное дело, не хочу, чтобы меня попрекали.
Кто-то из ребят не спал, слышал наш разговор и подал голос:
— Вот придурок!
На следующее утро мы встали чумазые, в пыли и грязи, быстро ополоснулись и пошли звать художника завтракать с нами.
Тут как раз подоспел сияющий Дылда.
— Я не буду играть, — заявил Ван.
— Здорово придумал, почему? — опешил тот.
Я объяснил.
— Секретарь — человек образованный и очень увлекается стариной. Шахматы, конечно, фамильная реликвия, — вздохнул Дылда, — но я, братцы, не выдержу такой жизни. Мне бы устроиться на чистую работу, а не копаться с утра до вечера в грязи. Вот шахматы и пригодились, чтоб подмазать где надо. Родителям сейчас тоже не сладко, и они, я уверен, меня не упрекнут.
— Нет больше идеалов, одни только цели, а для их достижения все средства хороши, — сложив руки на груди и воздев глаза к небу, произнес художник. — Ни Бинь, твое желание вполне естественно. Последние два года и я не раз шел на сделку с собственной совестью, уж очень много развелось свинства. К счастью, у меня есть моя живопись. «Что в силах рассеять тоску, кроме…»
Ван изумленно посмотрел на художника.
— Спасибо, Ни Бинь, — обратился он к Дылде. — Как только появятся победители финального турнира, я договорюсь с ними о поединке. Но участвовать в соревнованиях не буду.
— Так вот, — сразу оживился Дылда, — я попрошу секретаря организовать товарищескую встречу. Выиграешь, станешь чемпионом, проиграешь — тоже не беда!
— Твой секретарь тут ни при чем, — возразил Ван, — я сам поговорю с победителями и, если они согласятся, дам сеанс одновременной игры с тремя призерами.
Вана не переубедишь. Упрямый. И мы отправились на соревнования. Там царило веселое оживление. Ван Ишэн протиснулся к залу, где шел матч, и, не заходя внутрь, прямо с улицы следил за табло, на котором воспроизводились шахматные партии. На третий день победителям вручили призы и устроили концерт в их честь, но сквозь крик и гам мы даже не расслышали, кого чем наградили.