Он вспомнил школу с ее большущим садом — такого школьного сада даже в Шанхае не найдешь! И какая там была аллея — с целой рощей вокруг. А перед дверью дома, где он жил, — колодец, летом он опускал туда арбузы, чтоб были свежими и прохладными… А еще один его ученик так был ему предан, всегда угощал разными домашними лакомствами. Но он, уезжая, никого не хотел видеть, хотел разом все оборвать — и уехал не простившись. Да, он не забыл эти места. Конечно, несколько печатей на документах могли бы бесследно вычеркнуть этот раздел из его биографии. Но так как это все же была его биография, должно же было что-то от нее и остаться — хотя бы отдельные воспоминания…
5
В то утро Афан вдруг предложил маме разделиться.
— Так… таким образом… чтобы и продукты поделить пополам… ну, яйца там… — разъяснял он маме, — ну, и остальные все вещи… тоже поделить…
Мама ничего не сказала в ответ, только смотрела на него не отрываясь, а он прятал глаза…
Чэнь Синю предложение брата показалось разумным. Он только не понимал, чего это Афан так мямлит и запинается, словно стыдится чего-то.
И произнес, улыбаясь:
— Вот и отлично. Хорошо, что додумались.
От этой его шутки Афан вдруг почему-то покраснел и вышел из комнаты. А мама за все время так и не сказала ни слова, только не сводила с него глаз…
Чэнь Синь отправился на работу. В конце переулка его нагнал Асань и, понизив голос, таинственно сказал:
— Ну как, сообразил, почему Афан затеял этот раздел?
— Из-за яиц, кажется…
— Из-за каких еще яиц! Из-за квартиры!
— Из-за квартиры? — опешил Чэнь Синь. И даже остановился.
— Из-за квартиры, — веско заявил Асань. — После раздела двадцатидвухметровая гостиная отойдет к ним. Это, конечно, невестка все придумала.
— Ну что ж, к ним так к ним! — И Чэнь Синь зашагал опять. — А ты, чертенок, все никак не займешься чем-то серьезным, зато в таких вот делах настоящий спец!
Весь этот день Чэнь Синю было как-то не по себе, то и дело приходили на ум слова Афана о разделе. Он смутно чувствовал, что за этим что-то кроется. А в ушах звучали слова Асаня о квартире. Он вспомнил, что невестка, заводя речь о женитьбе, всякий раз упоминала и о квартире. Неужели это и вправду что-то могло означать? «Нет, не могло», — едва не вырвалось у него, так что он даже испугался. И тут же ему стало смешно.
Вернувшись после работы, он услыхал, как мама говорила Афану:
— Не очень-то удобно производить этот раздел. Ведь почти половина квартиры принадлежит Асиню. Он десять лет в дальних краях мыкался, и если теперь женится, вы должны уступить ему полкомнаты, ведь так?
Афан молчал, и мама опять спросила:
— Ведь так?
И лишь тогда он нехотя поддакнул:
— Так, так!
В этот момент в комнату вошла невестка с чашкой и поставила ее на стол. Случайно так вышло или нет, только чашка громко звякнула…
За ужином Афан и невестка были мрачнее тучи. А мама, словно чувствуя себя виноватой, усердно подкладывала им в чашки кусок за куском. Асань то и дело посылал Чэнь Синю многозначительные взгляды, словно желая сказать: «Смотри, смотри!» А тот с отвращением отворачивался, опускал голову и старался ни на кого не смотреть. Атмосфера за столом была гнетущая — к счастью, ее хоть как-то оживлял малыш: он без конца вертелся на своей табуретке, то вставал, то садился, требовал то того, то другого. Вот он уронил ложку и полез в чашку с едой прямо руками. Бабушка, желая навести порядок, схватила его за ручонку и трижды шлепнула по ладошке, Асань, скорчив злорадную рожу, расхохотался:
— Вот здорово!
— И ни капельки не больно! — гордо заявил малыш. Все рассмеялись, но невестка рывком стащила его с табуретки и принялась отчитывать:
— Бессовестный, совсем себя вести не умеешь! Тебя только из вежливости отсюда не гонят, так что нечего радоваться!
Смех оборвался, и лица у всех окаменели… Только Асань, словно желая сгладить неловкость, сказал тихонько:
— Здорово!
Мама нахмурилась:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего не хочу сказать, — ответила невестка.
— Ну, тогда я скажу. Ты злишься из-за квартиры.
— Вовсе я не злюсь из-за квартиры! Есть квартира или нет — мне лично все равно. А вот когда сын вырастет и у него квартиры не будет, он жену не сможет в дом привести.
— Незачем мне такое говорить! Может, я и плохая свекровь, да только сердце-то у меня болит за детей. И ко всем троим сыновьям я отношусь одинаково: что ладонь, что тыльная сторона — а все родная плоть. И когда Асинь уехал, его полкомнаты Афану остались. Нельзя же быть такими неблагодарными, — сказала мама и заплакала.
— Это мы-то неблагодарные?! Да любой девушке, когда она замуж выходит, мебельный гарнитур дают, диван, торшер. А когда я за Афана выходила — что у него было? И я хоть слово сказала? Зато когда Асинь в дальних краях был, ему к каждому Новому году, к каждому празднику и деньги посылали, и посылки. Вот так-то здесь со мной считались! — сказала невестка и тоже заплакала.
У Афана был совершенно обалделый вид, он не знал уже — кого теперь утешать. А Асань тем временем куда-то исчез. Когда скандал разгорелся не на шутку, этот паршивец перепугался и поспешил смыться.
— Да перестаньте вы плакать! — сказал Чэнь Синь и поднялся из-за стола. — Мама, не нужна мне эта квартира, и жениться я не собираюсь. Для нас, бригадников, уже и того достаточно, что в Шанхай смогли вернуться!
Мама зарыдала еще горше. А невестка бросила на него быстрый взгляд — и рыданья ее стали чуть глуше…
Вечером, когда все уже улеглись, Афан, с папиросой во рту, зашел в пристройку и сказал Чэнь Синю:
— Ты уж не сердись на жену: у нее ведь только характер такой, а сердце доброе. Когда мы поженились, у меня никаких сбережений не было, только кровать одну и купил. А она и не думала обижаться. Эти несколько лет мы на всем экономили. Зато мебель купили, комнату отделали, вот она и довольна теперь, чувствует, что не зря мы с ней столько лет мучились. Ну и, само собой, очень ей хочется все это сохранить. А сердце у нее доброе, она и сама говорит, что надо бы полкомнаты младшему брату уступить, да вот только все не решится никак, ну а я потихоньку ее уговариваю…
— Ладно, брат, хватит об этом, — оборвал его Чэнь Синь. — Я ведь тогда про квартиру не просто так, сгоряча, ляпнул — она мне действительно не нужна, честное слово. Так что скажи жене, чтоб не беспокоилась. Вот только делиться не надо. Маме больно будет: ведь старикам всегда хочется, чтобы сыновья и внуки дружно жили.
Афан заплакал и обнял его за плечи. Чэнь Синю тоже хотелось обнять брата, и все же он резким движением оттолкнул его от себя и нырнул под теплое одеяло: за десять лет жизни вдали от родных чувства его огрубели…
Да, в Шанхае и впрямь было непросто!
6
Последние события в семье выбили Чэнь Синя, привыкшего жить независимо и без лишних волнений, из колеи. На другой день у него был выходной, и он чуть свет, не позавтракав, никому ничего не сказав, вышел из дома. Ему захотелось отыскать где-нибудь место попросторней и немного пройтись. Он уже привык к северным просторам и всюду чувствовал шанхайскую духоту: высоченные здания преграждали доступ ветрам, от плотных людских толп воздух был спертым. Итак, куда же пойти? Пожалуй, на набережную.
Он сошел с автобуса и зашагал вперед — к берегу Хуанпу. Воды еще не было видно — только пароходы, большие и маленькие, стоявшие на причале. А на набережной зеленели деревья, алели цветы, старики занимались гимнастикой тайцзи[13], дети носились взад и вперед, молодежь гуляла и фотографировалась. Все это делало жизнь прекрасной и радостной, — и у него полегчало на сердце. Он перешел через мостовую и вышел к самой реке — вот она, Хуанпу, этот символ Шанхая. Только она была совсем не синей — как в его воспоминаниях или на картах города. Она была бурой, и от нее исходил смрад. А может, и на все в мире следует смотреть лишь издали, а если подойдешь поближе и вглядишься получше, тебя ждет разочарование.