— Вообще-то я собиралась на праздники в Софию, но оставить тебя одну… нет, так нельзя.
Элизабет окаменела, она даже закрыла глаза.
Маша усадила мать на стул, опустилась перед ней и прильнула головой к ее коленям.
Мать смотрела на голое дерево за окном.
— А сколько же ты у меня пробудешь?
— Господи, да не поеду я никуда! — ответила девушка.
— Ну что ты, такая интересная поездка, это ведь не каждый день бывает.
— А как же ты?
— Ну, у меня дел хватит. Тут будет вечер с кофе и крепкими напитками. Раз меня наградили, мне даже неудобно не прийти. Бургомистр будет очень недоволен.
Какое-то время они просидели рядом. За окном падал снег. Вечером ели карпа с картофельным салатом. На рождество у них так было всегда: карп отварной и карп жареный, а на сладкое — маковые плюшки. Для погибшего мужа тоже поставили стул, а на стол — тарелку. Так всегда делала бабка, а теперь так делала Элизабет.
Потом они зажгли свечи, и вручили друг другу подарки, и спели вместе «Тихая ночь, святая ночь» и еще «Расцвела розочка».
Автобус уезжал без малого в десять. Элизабет помогла дочери уложить чемодан. Она больше не испытывала боли, только желание, чтоб Маша поскорей уехала. Она подошла к окну и, когда Маша с улицы послала ей воздушный поцелуй, ответила тем же. Потом она спохватилась, что даже не спросила у дочери, надолго ли та уезжает и где остановится в Софии, хотела выскочить на улицу, но передумала.
Оставшись одна, Элизабет еще раз зажгла свечи на елке и дождалась, пока они сами погаснут. Она легла в постель, но сон к ней не шел, тогда она снова встала, перечла оба письма от Алена и достала фотографии, которые недавно сделала. Теперь они не показались ей такими уж неудачными. Почему бы, в конце концов, и не послать человеку свой снимок, раз он просит, подумала она, выбрала самый, на ее взгляд, подходящий и написала на обратной стороне: «К рождеству от Элизабет Бош». Но действовать очертя голову она не желала и решила дождаться следующего дня. Если она до тех пор не передумает, значит, можно отправлять. Так она и сделала.
Для Якоба Алена один день был похож на другой. Рождество, и пасха, и Первое мая приходили и проходили, а мир оставался таким, как есть, и лучше для него не делался. Боцман с польского фрахтера пригласил его на рождество к себе в каюту. Пили виски, выпили бутылку, потом вторую, один говорил по-польски, другой по-немецки, но их это не смущало. Время от времени они обнимались, как и положено в такой день. Христос родился для всех: для немцев, и для поляков, и для евреев, для пьяниц и для трезвенников. Возлюбите друг друга и принесите дары. Аллилуйя, мир на земле. Потом они, шатаясь, влезли на капитанский мостик, нажали корабельную сирену, очень обрадовались, заслышав издали ответ, нажали еще и еще раз. Прошло несколько минут, и над гаванью поднялся невообразимый шум. Якоб Ален не мог удержаться от искушения и заорал во всю глотку, но никто его не слышал — корабельная сирена заглушала все звуки.
Он ушел, не попрощавшись, переплыл на пароме к причальным мосткам и побрел прочь, сел в трамвай, доехал до конечной остановки, пересел, поехал обратно, зашел в маленький ресторанчик, заказал пиво и закуску.
— Чего-нибудь, — сказал он. — Что у вас там есть.
Хозяйка принесла отбивную.
— Одинокий небось, — сказала она.
Ален ел и ничего не ответил. На елке в углу горели электрические свечи, по радио пел хор мальчиков, на улице горланили двое пьяных. Как скоты, подумал Ален и задал себе вопрос: в самом ли деле смерть кладет всему конец или что-то остается и после смерти и как лучше для человека — исчезнуть или продлиться? Вспомнилась ему Грета и рыночная площадь в Амстердаме. Они стояли там, кормили голубей, и птицы садились к ним на плечи и на руки. Потом они сидели с Гретой в бистро, покуда остальные отбывали запланированное: поездку по каналам, «Ночной дозор» Рембрандта, мадам Тюссо и Ван Гога. Жена взяла его за руку и сказала: «Вот уж не думала, что мне еще будет так хорошо». Точно теми же словами, что и у основания цитадели в Динанте, поэтому и он ответил ей слово в слово: «Это еще только начало». Вся их совместная жизнь свелась к этим двум репликам. Могло еще произойти чудо, наперекор логике и наперекор прогнозам врачей, но чуда не произошло. Правда… — подумал Ален, зная правду, нельзя жить. Он закрыл глаза и улыбнулся: Элизабет Бош вдруг подсела к нему. «Смешно», — сказала она. «Да, очень смешно».
Неделю спустя Якоб Ален получил фотокарточку. Он купил серебряную цепочку, вложил в футляр записку со словами: «От Якоба Алена из Гамбурга» — и послал Элизабет Бош. Город больше не казался ему враждебным, порт и корабли тоже. Он почувствовал себя здоровым и бодрым, как давно уже не чувствовал. С того дня переписка стала более оживленной.