— С события ни под каким видом не отпущу, — сказал Раймельт.
Четырехсотпятидесятилетие он упорно именовал «событием».
Она еще в жизни никого не подводила — был ответ женщины.
— Все равно, мое дело — предупредить. Празднованию дан ход, и телевидение запрашивало насчет выигрышных моментов.
А потом, когда Элизабет уже стояла в дверях, он спросил, кому это она понадобилась, невестке, что ли, раз Регина снова вышла на работу. Для больных внуков нет ничего лучше бабушки.
— Я еду в Берлин, — услышал Раймельт в ответ, и, скажем прямо, для него это было чересчур. Дался ей этот Берлин, подумал он. Гардины у нее уже есть, пальто тоже, и туфли цвета морской волны, и новая кофта из исландской шерсти, и шарфик сиреневый, а посылки так и сыплются одна за другой. Дело, конечно, хозяйское, она имеет право получать подарки от кого захочет. Но в деревне, между прочим, есть свои мужчины. А этот гамбуржец ему с первой минуты не внушал доверия. Если тебе что-то надо, изволь сам приехать сюда, а не ошиваться где-то там, в Берлине, на незнамо каких улицах, в незнамо каких ресторанах. Это никогда добром не кончалось. Ни для кого. Вот как обстоят дела, и пусть она узнает, что он думает.
— Ничего такого нет, — сказала женщина. Она снова вернулась в комнату. — Право слово, ничего.
Вот теперь ему следовало бы сказать:
«Я не хочу, чтоб ты уезжала. Если уедешь ты, мне здесь тоже нечего делать. Деревня — это еще не все, и работа в конце концов тоже не все. Рано или поздно они посадят другого на мое место, а я буду торчать у себя дома и смотреть в стенку. Ты, может, и не поверишь, но мне страшно, и никто из здешних не поверит, что мне страшно». Но ничего такого Раймельт не сказал.
По правде говоря, предстоящая поездка пугала и Элизабет Бош. Ей казалось, что она все глубже увязает в чем-то, из чего уже не вылезти. Ален писал, просил, настаивал. Он был какой-то беспомощный и робкий. Порой до смешного. Потом он снова казался ей очень сильным. «Горы где-то кончаются, а вот море…» Он так никогда и не договорил эту фразу до конца. Но, вероятно, именно поэтому Элизабет снова и снова задавалась вопросом, какое же оно, море, на самом деле: огромное, большое, бесконечное. Может, Ален и сам этого не знал, а может, и знал, но не было таких слов, чтоб описать море, как нет их для многого, с чем она встречалась на своем веку. Горы где-то кончаются, а вот море… Она знала, что рано или поздно сделает, как хочет Ален. Жена да убоится мужа своего, так она это заучила, так оно, пожалуй, осталось и по сей день. Но уехать она не уедет. Ни за что. Здесь у нее дети, здесь могила мужа, а возле могилы мужа кусок земли, который ее дожидается. Чего ради она за него уплатила, навряд ли для того, чтобы забросить.
— Ну что ж, желаю счастья, — сказал Раймельт.
— Верно, так оно и будет, — ответила женщина.
И ушла.
— В другой раз извести меня заблаговременно! — крикнул бургомистр ей вслед, но Элизабет уже не услышала.
При всех шероховатостях и сложностях в отношениях между государствами и системами существовали также определенные правила. В конце концов, каждый хотел жить, каждый отыскивал средства к существованию. Берлин, снова и снова Берлин. И никто не мог бы сказать, какая судьба уготована этому городу. Стена, она же государственная граница, достопримечательность для глав государств и для туристов — посмотрите туда, посмотрите сюда, — с одной стороны вся расписанная, с другой — бдительно охраняемая. Одни только кролики хорошо себя чувствовали в подстриженной траве ничейной земли.
Якоб Ален не верил в полное уничтожение. Однажды земля еще станет прекрасной, просторной и без заборов. Но будущее в новом тысячелетии его как-то не волновало. «Чтоб немножко солнца над Эльбой и вместе пройти жизнь до конца» — однажды написал он Элизабет. Она в ответ: «Опять ты говоришь глупости».
А сама украдкой достала школьный атлас детей, нашла эту реку и нашла этот город. Ей так хотелось узнать, как ему там живется и что значат слова: горы где-то кончаются, а вот море…
С помощью брата Якоб снял комнату в районе Пренцлауэрберг. Квартира принадлежала одной разведенной женщине. У нее в Западном Берлине жил дядя, а друг дяди был постоянным клиентом Бернарда Алена. Якоб платил за комнату в той валюте, которая больше устраивала женщину, и обе стороны были довольны.
Полуночник — в двадцать четыре часа здесь, потом туда, а через полчаса снова обратно. А между дорогой туда и обратно лежал штемпель пограничного контроля. Ален уже и не помнил, откуда у него взялась идея попробовать вот так, то ли заметка в газете, то ли новости по телевизору, то ли разговор с товарищами в порту. Целую неделю — путешествовать между двух пограничных столбов.