— Скажи что-нибудь, — попросила она.
— Что сказать?
— Что-нибудь.
Она похожа на Грету, подумал он. Но что ей сказать, в голову не приходило. Да и вообще он не любил много разговаривать. Элизабет подумала: опять я. Дети — те ухитрялись после какой-нибудь ссоры по два дня не проронить ни слова, покойный муж — тоже. А она такого напряжения не выдерживала. У бабушки схлопочешь, бывало, по мягкому месту — и порядок.
Как тихо стало, мне прямо страшно от такой тишины. А эти мысли начали у нее появляться, когда разъехались дети. Сын все время хотел свозить ее в Чехословакию. И не понимал, почему она боится такой поездки.
— Расскажи мне про твою жену.
— А чего про нее рассказывать.
— Она была красивая?
— Да.
Элизабет очень хотелось услышать от него, что и она тоже красивая. Пусть даже это неправда, все равно услышать было бы приятно.
— Ты очень ее любил?
— Да.
— А она?
— Она была добрая женщина.
Элизабет снова почувствовала в нем какое-то внутреннее сопротивление. Здесь было что-то, чего никому не дозволялось трогать. Но тогда к чему ехать с ним в чужой город, в тот дом и тот сад, где каждый кустик рассказывает о другой, которая для них совсем не другая, а другая только для нее, Элизабет Бош, переселенки.
— Мы тоже всегда хотели иметь детей, — вдруг заговорил он, — но, когда начали падать бомбы, каждую ночь, и весь город стоял в огне, мы даже порадовались, что у нас их нет. — И потом, словно догадавшись, о чем она думает, сказал: — Во мне все заглохло. А совсем без радости человек просто не может жить.
Вот это она вполне могла понять. Ей захотелось сказать Якобу что-нибудь ласковое, но она не знала, что именно. И провела пальцами по его лбу, его губам, его изувеченной руке. А он сидел неподвижно, боясь, что это может кончиться так же внезапно, как и началось.
В половине одиннадцатого отправились на пропускной пункт. У самого перехода Якоб сказал:
— Я сейчас вернусь.
Она схватила Якоба за руку, словно боялась, что его у нее отнимут. Все еще лил дождь. Элизабет зашла в подъезд. Ее знобило.
Когда истек час, а Ален так и не вернулся, она решила, что с ним что-то случилось. Она хотела подойти к пограничникам, но духу не хватило, хотя, конечно же, они бы ей ничего плохого не сделали.
«Ведите себя благоразумно, гражданочка».
А она больше не желала вести себя благоразумно. Она всю жизнь была благоразумной. А теперь она хотела быть такой, про которую люди говорят: ненормальная, неразумная. Во мне все заглохло, а совсем без радости человек не может жить.
— У меня есть мои дети, у меня есть мои дети, у меня есть мои дети.
Она без устали твердила эти слова, будто они могли прибавить ей силы, и при этом сделала удивительное открытие: дети вдруг перестали так много для нее значить, во всяком случае, теперь они значили меньше, чем этот мужчина, который куда-то делся и больше не приходит. Она почувствовала слабость и оперлась на выступ в стене.
И вдруг перед ней возник Якоб Ален.
— Пошли домой, — сказал он.
Они начали искать дорогу, и, пока искали, до них дошло, что своего угла у них нет. Трамваи уже не ходили. Они пробовали остановить такси, раз, другой, третий. Такси не останавливались. Два часа бродили они по пустынным улицам. Над городом слышался все крепнувший рокот ночного самолета. И хотя они никого и ничего больше не встретили, женщина по-прежнему испытывала страх. Ей хотелось сесть на край тротуара и никуда больше не ходить. Пусть наступит день, а за ним ночь, за ночью опять день.
— Сейчас мы будем на месте, — сказал Якоб Ален. Он стоял под дуговым фонарем и отыскивал на карте их улицу.
И тут Элизабет поняла, что такая жизнь не по ней. Может, виновата была именно эта ночь, это чувство заброшенности, этот страх из-за внезапно пришедшей ясности. Было ведь такое время, когда она жила, не ведая сомнений: дети, деревня, работа. Может, именно эта ночь и определила ее дальнейшую судьбу. Едва они переступили порог чужой квартиры, про которую Якоб сказал: «Пошли домой», Элизабет начала плакать и все плакала и не могла успокоиться.
Ален растерянно гладил ее по лицу и приговаривал:
— Ничего, ничего, все образуется, все образуется.
Женщина судорожно прижалась к нему, словно именно он мог защитить ее от неизвестности.