Гонг.
В другом зале.
В а л е н т и н. Дружище, доставай сотню.
О ф и ц и а н т. Какую сотню, о чем ты говоришь?
В а л е н т и н. Образцовые чаевые. Те самые.
О ф и ц и а н т. Господи, ну что ты за человек такой после этого, Валентин?
В а л е н т и н. Как видишь, большой человек. Сижу за одним столом с генеральными директорами! Ну, живо выкладывай денежки!
О ф и ц и а н т. А наши дорожки могут еще сойтись, господин Валентин…
В а л е н т и н. Ничего не известно. А пока давай сюда сотню! Я ее заработал своим трудом.
О ф и ц и а н т. А говорил, что в лотерею…
В а л е н т и н. Долго я буду ждать?
О ф и ц и а н т (протягивая ему деньги). Пожалуйста, господин Валентин. Такое со мной случается впервые.
В а л е н т и н. Ты еще совсем молоденький, пока у тебя борода отрастет, много чего увидишь. (Выходит.)
Официант остается стоять как вкопанный.
Гонг.
Зал мотеля. За столом.
В а с и л е. Эмилия, я тебя много раз видел по телевизору перед началом матча, когда исполняется гимн. Что ты чувствуешь, когда исполняют гимн?
Э м и л и я. Пробирает до глубины души, и слезы наворачиваются.
В и к т о р. За счастье, люди добрые!
В а с и л е. За здоровье!
И л я н а. Ну все. (Шепчет.) Хватит.
В а с и л е. Последний бокал.
Появляется с бокалом в руке В а л е н т и н; делает попытку сесть около Эмилии, на место Петре.
В и к т о р. Здесь занято.
В а л е н т и н. Извините… (Эмилии.) Извини, пожалуйста.
Э м и л и я. Садись, Вал. Мой муж занят — роется в подшивках.
В а л е н т и н. Офсайда не было, можешь не сомневаться.
Э м и л и я. Будем считать, что не было.
В а л е н т и н. Как это ты меня узнала, такого бородатого?
Э м и л и я. Ты меня уже спрашивал об этом. По глазам узнала. Слегка потускневшим, но твоим.
В а л е н т и н. Что ты хочешь этим сказать?
Э м и л и я. Ничего…
В а л е н т и н. Хорошо, коли так.
В и к т о р. Друзья, светает.
В а с и л е. Многие лета-а-а! Все. Многие-е-е…
Слева входит Г е о р г е, одетый по-дорожному.
Г е о р г е. Ребята, я неважно себя чувствую. Извините, но вынужден вас покинуть.
В и к т о р. Об этом не может быть и речи. Ты останешься с нами.
Г е о р г е. До свидания, ребята.
В и к т о р. Выпей рюмку, как рукой снимет.
Г е о р г е. Я ведь объяснил, мне нездоровится.
П у й к а. Охотно верю. Как же себя хорошо чувствовать, если…
В и к т о р. Тшш! Молчите!
Г е о р г е. До свидания.
В и к т о р. Свидимся через десять лет?
Г е о р г е. Свидимся. Непременно.
В и к т о р. Если появится Софья, что ей сказать?
Г е о р г е (потупясь). Что я жду ее.
П у й к а. Так вам и надо.
В и к т о р. Тшш! Я же просил тебя помолчать.
Г е о р г е. Да, так мне и надо. Я без нее не могу. Необъяснимо, но не могу. Может, потому, что она ставит под сомнение все, что я ей говорю. Странная жизнь Софьи научила ее сомневаться во всем. Окруженный со всех сторон сверхвыверенными материалами, любой газетчик — человек без колебаний. А вот сомнение восстанавливает его равновесие. Может быть, в этом объяснение, а может, и нет…
В и к т о р. Она вернется.
Э м и л и я. Конечно, ей просто захотелось подышать свежим воздухом.
Г е о р г е. Ей всегда нравились длинные черные машины. Она мечтала выйти замуж за начальника с черной длинной машиной.
В и к т о р. А у рубрики «явления, достойные осуждения» машины нет?
Г е о р г е. Есть, жалкая развалюха.
В и к т о р. Да она и не уехала на «Мерседесе». Она ушла пешком, ей захотелось пройтись.
Г е о р г е. Она просто ребячливая. Ей хотелось почувствовать, как мчится черный «Мерседес». Но ей не следовало это делать теперь. Перед вами. Я знаю, что вы думаете. Но Софья — хорошая женщина. Боюсь, я слишком подолгу держу ее дома взаперти… Слишком много рассказываю о своих правонарушителях. Каждый вечер обо всем, что случилось за день: растраты, изнасилования, кражи со взломом. Процессы, приговоры и т. п.
И л я н а. Вы дарили ей когда-нибудь цветы?
Г е о р г е. Какие цветы?
И л я н а. Ну какие-нибудь. Например, астры. Такие, как мы собирали здесь когда-то, десять лет назад. Разве мало на этом свете цветов?
Г е о р г е. Есть, наверно.