Во дворе В а с и л е О л а р и у. Он высок, худ, еле заметно волочит правую ногу. Т р а я н М э р и е ш — пожилой, но еще крепкий, одет весьма неприхотливо: двубортный пиджак, крестьянская рубаха, резиновые сапоги, охотничья шапка. Ш о ф е р — личность невыразительная.
Каждый чем-то занят, хотя никакого дела у них нет.
О л а р и у (шоферу, сухо и повелительно). Почему ты позволил ему уехать одному?
Ш о ф е р (привычно). Разрешите доложить…
Олариу грустно улыбается.
Извините… Привычка…
О л а р и у (с той же улыбкой). Эх ты! Столько времени утекло — а ты все не отвыкнешь.
Ш о ф е р (просто). Нет. (Продолжает прерванное объяснение.) Я уговаривал, аргументировал… Мол, движение сумасшедшее, машин много… А милиция! Эти новички с высшим образованием! Я не против, но с правилами-то они не… Думаете, он меня слушал? Так на меня посмотрел, что я и умолк. Будто вы его не знаете…
О л а р и у (негромко, почти шепотом). Я? Знаю.
М э р и е ш (все это время он разглядывал марамурешские ворота, с эстетической точки зрения они его, видно, не удовлетворили). Ей-богу, господин Олариу, стоит мне увидеть гнилую труху вроде этой, сохранившуюся еще со времен Децебала{83}, так и хочется схватить топор и пустить ее на дрова. Да где уж! Разве можно! Товарищ Стоян купил их, когда был первым секретарем… А денег отвалил — сказать страшно! По мне, красная цена им — сто пятьдесят лей, но крестьянин — мужик хитрый, увидел, как загорелся покупатель, цену-то и взвинтил… Теперь они всю перспективу улицы портят! А сколько раз я предлагал заказать новые чугунные ворота с цветами и красной звездой в наших закрытых мастерских. Но, дорогой господин Олариу…
О л а р и у (сухо, резко и жестко). Мэриеш! Не смей меня называть господином Олариу, ясно? Никогда!
М э р и е ш (обмяк, угодливо). Извините, пожалуйста… Я ведь безо всякого умысла. Теперь никогда не знаешь, как… Некоторые любят, когда их «господами» величают, если, конечно, они не на партсобрании сидят.
О л а р и у (сухо). Лично мне это не нравится.
М э р и е ш (пытается обрести утерянное равновесие, рассматривает ворота). Надо их смазать.
Улица: по ней идут ю н о ш а и д е в у ш к а.
Д е в у ш к а. Ну чего ты пристаешь. Я ведь сказала: я не люблю тебя больше.
Ю н о ш а. Глупости!
Д е в у ш к а. Может, ты лучше меня знаешь, что я чувствую?
Ю н о ш а. Ну хорошо — чем я провинился?
Д е в у ш к а. В том-то и дело. Ничем.
Ю н о ш а. Может, я был бестактен?
Д е в у ш к а. Что ты!
Ю н о ш а. Так что же?
Д е в у ш к а. Просто я вдруг поняла, что не люблю тебя больше. Разве так не бывает?
Ю н о ш а. Ты эти свои мелкобуржуазные штучки брось…
Д е в у ш к а. Ах так… Используешь политические аргументы… Может, еще обсудим на собрании… Чувства ведь тоже надо уметь планировать.
Ю н о ш а смотрит на нее пристально, словно прощаясь, поворачивается и уходит. Она удаляется в противоположном направлении.
Двор Дома приезжих.
Ш о ф е р (следит за разговором). Да-а-а… Эти двое выросли в теплице. Желаете шоколада? Пожалуйста. Желаете апельсины? Прошу — апельсины… Вот у них никаких жизненных соков и нет. Да если б со мной какая попробовала так поговорить — я влепил бы, будь здоров…
М э р и е ш (поучительно). Что поделаешь, господин Джику? Равноправие… (Взглянув на Олариу, тушуется.) Я не против, товарищ Олариу, конечно, наши женщины должны быть равноправны с мужчинами, но пусть знают свое место… Как поживает госпожа… товарищ Валерия?
О л а р и у (улыбаясь). Ее ты можешь величать как хочешь… Она в Бухаресте с дочкой: сдают экзамены в институт…
М э р и е ш. Надо же! Этакая пичужка стала уже самостоятельной гражданкой! На кого же она учиться собирается?
О л а р и у (сухо). На артистку.
М э р и е ш. Да… Тут уж ничего не поделаешь. (Философски.) Бывает…