С т о я н. И ревел.
М а н у. Нет, не ревел, хотя готов был зареветь. Я в чем-то ошибся, у меня из зарплаты вычли восемьдесят три леи, а хозяйка грозилась выгнать меня с квартиры, если я с ней вовремя не расплачусь. Ты меня пригласил к себе. Вы с Мартой еще не поженились. Просто… жили… вместе. (Быстро.) Конечно, тогда не было условий. (Неожиданно глаза его наполнились слезами.) Ах, эта ночь! Мы ели хлеб, обжаренный в подсолнечном масле, и запивали липовым чаем… Тогда я впервые услышал имена Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин… У меня словно пелена упала с глаз… Да, да, знаю — это лозунг. Мне… сам не знаю почему… всегда трудно было выразить, что я чувствую… Всеобщая забастовка. Вы взобрались на груду лома. Я и сейчас слышу ваш незабываемый голос: «Где это сказано, что одни должны владеть всем, другие — ничем!» Потом сигуранца{92}, пытки… Я язык готов был проглотить, только бы ни одного слова не вымолвить… После всего, что вы для меня сделали, я был бы последним подонком…
П е т р е с к у. Правда, этим, из сигуранцы, все давно было известно…
М а н у (взволнованно кричит). А мне какое дело? Во всяком случае, не от меня!.. И когда меня всего в крови принесли в камеру…
С т о я н. Ты, как в бреду, повторял: «Они ничего из меня не вытянули, ничего…»
М а н у (с глазами, полными слез). И ты меня поднял на руки, как ребенка…
С т о я н (вдруг, как и тогда, обнимает его, гладит по волосам). Эх, Тиби, Тиби… А ты располнел…
М а н у. Сидячий образ жизни… заседания… заседания…
В эту минуту на улице появляются д в а м о л о д ы х п а р н я, они тащат тяжелый ящик.
П е р в ы й р а б о ч и й. Долго еще нам надрываться?
В т о р о й р а б о ч и й. Мы уже на месте. Вот он — Дом приезжих. Как назло, сломался грузовик, пришлось на себе тащить этакую тяжесть.
П е р в ы й р а б о ч и й. Ну давай, последний рывок.
В доме.
М а н у. Что вам сказать, товарищ Стоян? Дела идут! Мы работаем, даем план. Но все не так, как… (Жест — «как в былые времена».) Тогда все было ясно. Черное — это черное. Белое — белое. И все. Приказ. Будет сделано! Сейчас… ничего не скажешь… все вроде хорошо… только надо к каждому прислушиваться, каждый может тебя раскритиковать, а ты, вместо того чтобы поставить его на место, обязан принять к сведению, да еще и объяснить, найти аргументы, понятные всем. Конечно, теперь такая линия, мы ей подчиняемся, но…
Петреску смотрит на него с неприязнью, встает и идет в другой угол. Ищет, чем бы ему заняться.
Вам не нравится, что я говорю, товарищ Петреску… Вы всегда смотрели на меня свысока… Ваше дело — теория. Я же — практик… Но когда я вспоминаю наше общее боевое прошлое, кое-что мне становится ясно. Товарищ Дума, наш дорогой Михай, — человек прекрасный, энергичный… Но… я бы сказал… мечтатель… Идеалист. (Поспешно.) Нет, не в смысле философской концепции… этого нельзя сказать…
П е т р е с к у. А что в этом плохого?
М а н у. Я тоже за демократию… Только чтобы она не превращалась в анархию. Когда каждый говорит, что ему в голову придет… А отсюда всего один шаг, и каждый станет поступать, как ему заблагорассудится. Вот пример… Товарищ первый секретарь дал указание…
П е т р е с к у (смеется). Судя по тому, как ты это сказал, сие указание не показалось тебе «ценным».
М а н у. …раз в квартал собирать в городе собрание… Без всякой предварительной подготовки, без написанных тезисов. Кто захочет, приходит в зал театра. Вы-то знаете, каких денег он нам стоил, а разве для того мы его строили, чтобы превращать в парламент, где каждый говорит, что ему вздумается? Нет. Здесь надо показывать спектакли, мобилизующие, воспитывающие… Конечно, у людей может возникнуть недовольство — отдельные недостатки еще имеют место… Но все зависит, с какой стороны на них взглянуть, как их объяснить. Есть у нас сложности со снабжением, но отсюда и до…
С т о я н (тихо и грустно). До чего, Ману?
М а н у (возмущенно). До того, чтобы сказать… (Вытаскивает записную книжку.) «Самое простое, товарищ Ману, — это давать объяснения общего характера, обсасывая, как конфету, слова «объективные условия»…
С т о я н. Тиби! Это же мое выражение.