О л а р и у (кричит из своего угла). Да замолчи ты, ради бога!
М а н у (удивленно). Почему? Если бы у нас тогда был наш сегодняшний опыт, мы бы не наделали столько ошибок… Но ведь с опытом не рождаются, его приобретают…
П е т р е с к у (очень тихо, весь сжался в кресле). Когда я услышал: «Исключить из рядов Румынской рабочей партии», мне показалось, что слова потеряли свой смысл. Потом я шел один… Все сторонились меня, уступали дорогу — свой круг почета, в кавычках, я прошел в одиночестве. (Пауза.) В эту ночь ко мне зашел дед Никифор…
М а н у. Кто-о-о?
Свет гаснет, яркий луч прожектора высвечивает П е т р е с к у, который так и остался сидеть в кресле. Освещение вокруг него создает впечатление комнаты. Слышен стук в дверь. Входит д е д Н и к и ф о р с бутылкой цуйки{95}.
Н и к и ф о р. Только не гони меня, парень. Я пришел… чтобы ты глупости не сделал…
П е т р е с к у. Дедушка Никифор, уходи, мне надо побыть одному…
Н и к и ф о р. И не подумаю… Еще успеешь… Вот останешься один… на старости лет… тогда начнешь цепляться за людей изо всех сил, поверь мне, уж я-то знаю… Как я любил тебя! И какую боль ты мне причинил! Был бы ты моим сыном, намылил бы тебе шею вот этими руками! Видишь эти руки? Руки без ногтей: мне их содрали клещами…
П е т р е с к у (невольно улыбнулся). Ладно уж, сегодня ты доказал, что когти у тебя довольно острые…
Н и к и ф о р. Это все, что ты понял, а я ведь тебе помочь хотел! Опомнись, пока не поздно, пойми, куда завел тебя этот… как его? — буржуазный объективизм! Ты молод… Партия — она как мать родная, побьет, коли ошибешься, простит, коли покаешься… Хоть на коленях ползи, но в партию возвращайся, а то и не заметишь, как окажешься во вражеском лагере… А уж если они вдруг вернутся к власти — хотя черта с два у них это получится, — вот тогда они нам глаза повыколют и ногти сдерут! И тебе тоже, Петре, потому что, голову даю на отсечение, — ты с нами по одну сторону баррикады стоишь. (Трагически.) Классовая борьба с каждым днем обостряется, и без партии не прожить! Тебе в первую очередь, потому как ты честный, до глупости честный, Петрика. Неужели ты забыл, Петрика, первую свою ночь в тюрьме… Я к тому времени отсидел уже одиннадцать лет, четыре тысячи пятьдесят ночей… Я-то понял, что тебе тяжело. Ты не мог заснуть — и некому было тебя, беднягу, успокоить… (Тихо, по-стариковски запевает.)
П е т р е с к у.
В м е с т е.
Песня обрывается. Д е д Н и к и ф о р исчез. Петреску заснул в кресле. Громкий стук в дверь.
П е т р е с к у. Кто там?
Г о л о с. Из Госбезопасности…
Холл ярко освещен. Все застыли на своих местах.
П е т р е с к у. В машине на меня надели черные очки. Разговор шел о футболе. С Андреем я познакомился летом сорок четвертого — он мечтал уничтожить классовых врагов, всех до единого. В машине я все время чувствовал его сильное, теплое плечо рядом с моим. Вам покажется смешным, но тогда меня охватило странное спокойствие и уверенность. Теперь все выяснится, подумал я. Поначалу допросы носили комический характер.
Свет снова гаснет, луч прожектора освещает тюремную камеру. П е т р е с к у в кресле, напротив него молодой, красивый л е й т е н а н т Госбезопасности.
П е т р е с к у. Ладно, Андрей, довольно чепухой заниматься… Как дела? Ты все еще увлекаешься рыбалкой? Женился? У тебя дети?.. А я так и остался холостяком…
А н д р е й (холодно, официально). Когда и при каких условиях вам удалось связаться с империалистическими шпионскими организациями?
П е т р е с к у (смеется). В восемь лет. С помощью немцев — братьев Гримм.
А н д р е й. Хочу обратить ваше внимание, господин Петреску, что от вашего искреннего признания, от желания помочь органам, ведущим расследование, зависит…
П е т р е с к у. Что зависит, Андрей?
А н д р е й (холодно). Отношение органов, ведущих расследование, к вам. Повторяю: с какой целью и каким образом вы получали материалы из империалистических стран?