П е т р е с к у. Это научные и технические книги и журналы.
А н д р е й. Вы хотите сказать, что они носят безобидный характер? Кому служит наука и техника в капиталистических странах?
Петреску молчит.
Цитирую вашу статью, опубликованную в тысяча девятьсот сорок девятом году: «Империалистические круги все более интенсивно используют науку и технику в своих агрессивных целях». Повторяю вопрос: кому служит наука и техника в капиталистических странах?
Петреску молчит.
Ясно… Заинтересованы ли агрессивные империалистические круги в построении социализма в нашей стране?
П е т р е с к у. Нет.
А н д р е й. В таком случае, с какой целью они посылают вам свои мерзкие издания?
Петреску молчит.
Тогда я отвечу: их цель — деморализовать вас, заставить потерять веру в творческие силы нашего народа… (Грустно.) И, как видите, они своей цели достигли.
П е т р е с к у (вскакивает, нежно). Андрей, мальчик мой…
А н д р е й (холодно). Господин лейтенант!
П е т р е с к у (тоже становится сдержанным, холодным). Господин лейтенант, вы попались в ловушку формальной логики, сухих силлогизмов. Нет никакой связи между тем фактом, что агрессивные круги используют науку в агрессивных целях, и объективным характером…
А н д р е й (с иронией). До чего же вам нравится это словечко — «объективный», конфетка, да и только…
П е т р е с к у. …и объективным характером любого технического открытия независимо от того, в какой стране оно совершено…
А н д р е й. Никакой связи, кроме одной: вы любыми способами саботируете начало строительства. (Звонит.)
Появляются д в е б е с с л о в е с н ы е ф и г у р ы.
Поразмышляйте над этой связью.
В этот момент входит О л а р и у, он в форме полковника.
О л а р и у (Андрею, не замечая Петреску, словно он предмет неодушевленный). Признался?
Петреску вскакивает. И мгновенно двое становятся по бокам.
П е т р е с к у. Я протестую во имя социалистической законности против провокационных обвинений. И с этой минуты отказываюсь отвечать на вопросы.
Свет — действие снова переносится в наши дни.
П е т р е с к у (один в своем кресле). Я мог бы рассказать вам об ужасном чувстве унижения и удивления… Да! Удивление, пожалуй, было чувством более сильным и болезненным, нежели унижение… словно тебя избили твои друзья… К чему этот разговор?.. Я все забыл… Это я действительно забыл… Я молчал. Но не так, как в застенках сигуранцы, Тибериу Ману. Там меня в моем молчании поддерживала вера и любовь моих товарищей. Здесь я был один. Один, Павел Стоян.
О л а р и у (в тени). Ты был не один.
В луч прожектора, освещающий П е т р е с к у, который по-прежнему сидит в кресле, входит О л а р и у. Его правая рука забинтована, мундир наброшен на плечи. Он не брит, лицо усталое, темные круги под воспаленными глазами.
О л а р и у. Петре…
Петреску смотрит в пустоту.
Взгляни на меня.
П е т р е с к у. Выйди вон.
О л а р и у. Зачем? Что ты этим добьешься? Хочешь, я велю принести тебе еды? Хочешь пить? Я тебе принес трубку… (Протягивает ему трубку и пачку табаку.)
П е т р е с к у (колеблется, потом жадно затягивается). Василе, как случилось, что мы, старые товарищи и друзья, оказались в такой ситуации?
О л а р и у. Только ты можешь ответить на этот вопрос. Я хочу помочь тебе, хочу, чтобы ты вел себя как коммунист, а не как обиженный мямля интеллигент… Пора с этим кончать. (Как о чем-то незначительном.) Меня не было в городе — пришлось ликвидировать банду Баничу в горах. Этого идиота служаку, который дал приказ арестовать тебя… я выгнал из органов… Тупой чиновник. (Криво усмехается.) Надо понимать: на тебя подобные приемы не действуют — результат оказывается прямо противоположным. Уж я-то тебя знаю — изучил твое дело в архивах сигуранцы…
П е т р е с к у. Ты находишь это сравнение удачным? А какие приемы ты собираешься применить?
О л а р и у. Никаких. Петре, что для тебя значит партия?
П е т р е с к у (просто). Ты знаешь: все.