П е т р е с к у. Там были враги. Я считал, что говорить с ними о погоде — уже предать. Здесь все были мои… мои товарищи… И еще кое-что. Ночи напролет в камере я пытался понять, почему же я испытываю чувство вины? Почему я не до конца уверен в своей правоте?..
Д у м а. Ну и понял?
П е т р е с к у. Да. Думаю, что да. Я понял, что и Стоян по-своему прав. Вопрос стоял и так, как он считал: или будем строить, или нам крышка. Но, по его, выходило, что его правда и моя взаимно исключают друг друга. Поэтому он не мог поступить иначе. А правда, истина — это синтез, его можно расчленить и составить заново. Олариу… именно Олариу заставил меня это понять…
Д у м а (кричит). Каким образом?
П е т р е с к у. Неважно. Зачем ворошить прошлое? Зачем ковырять раны?
Д у м а (настойчиво). Чтобы все это не повторилось в этой стране, с этой партией… А теперь-то какого черта ты здесь торчишь?
П е т р е с к у (улыбается). Работаю. Делаю новый проект стройки, которая нам необходима как вода, как воздух. А все остальное — не имеет значения. Никакого! Поверь мне, Михай.
В другом месте. С т о я н и Д у м а.
С т о я н. Я не мог. Делайте со мной что хотите, выгоняйте, я не мог.
Д у м а. Почему ты меня не пустил?
С т о я н (тепло). Я не хотел, чтобы эта неудача легла пятном на твою совесть…
Д у м а (глядит на него с недоумением). Не пойму я. Моя совесть, твоя совесть… Наша совесть — с ней связаны и наши победы и наши поражения… и прежде всего наша ответственность. Когда тысячи людей ждут тебя под проливным дождем — нельзя произнести зажигательную, но пустую речь, сесть в машину и… сбежать. Мы не пророки, не спасители, которые в любое время могут вознестись на небеса… Мы люди, Павел. И рабочие это должны знать… Народ наш испил горькую чашу терпения. Одного он не потерпит — лжи, и это здорово! Не знаю, много ли уроков я извлек из жизни, но этот извлек.
С т о я н. Ладно, хватит теоретизировать… Главная проблема — что делать со строительными рабочими.
Д у м а. Пока работы не возобновятся…
С т о я н. Ты что, спятил? Какие работы? Когда возобновятся? Это еще кто тебе вбил в голову?
Д у м а (спокойно). Петре Петреску.
Большая комната в сельском Доме культуры. На койках спят партийные а к т и в и с т ы. На столах открытые банки консервов, пустые бутылки. На стенах развешана одежда, плащи. Под кроватями чемоданы, ранцы, тазы. Входит С т о я н, задыхаясь от злости.
С т о я н. Приятных сновидений, товарищи. Где Дума?
Дума, небритый, встает с постели.
Вам не стыдно? Вас собрали, наш надежный актив… а вы… Что это — ночлежка? Все области нас перегнали… а вы дрыхнете в этой забытой богом деревеньке…
Д у м а (преспокойно вытаскивает таз из-под кровати, мочит в воде кончик носового платка и протирает глаза). Садитесь, товарищ Стоян.
Остальные собираются выйти.
С т о я н. Стойте. Куда же вы? Бежать прямо с места в карьер… Надеюсь, ты не собираешься бриться?
Д у м а (потрогав щеки). Пока нет.
С т о я н (раздражение его прошло). Ребята, ведь всего три месяца назад мы ходили в передовых… Где же ваша гордость? Другие области уже закончили…
Д у м а. У каждой области — своя специфика…
С т о я н. Спасибо за информацию. Не очень-то вы выкладываетесь, братцы… Отдыхаете после обеда, а люди прячутся от вас по закоулкам… Директивы Центрального Комитета…
Д у м а. Директивы Центрального Комитета учат вести разъяснительную работу…
С т о я н. Вы не умеете разговаривать с людьми! Шпарите шаблонными фразами… (Думе.) Приведи ко мне самого упрямого. Человеческая душа — штука сложная, а у вас для всех один ключ — вот дело и не движется…
Д у м а. Гица, позови, пожалуйста, дядюшку Йона…
Та же декорация. Й о н, крестьянин со стройки, стоит перед С т о я н о м. Д у м а с отсутствующим видом механически проводит ладонью по небритому лицу.
С т о я н. Дядюшка Йон, партия… и тебе это известно, желает народу только добра… Земля наша полита потом наших предков, омыта их страданиями…
Й о н. Что правда — то правда. Дай вам бог здоровья…
С т о я н. Я знаю, нелегко… человеку расстаться с привычным образом жизни, даже если жизнь его была до краев наполнена горем…