К и ф а р е д. (продолжая играть). Я остаюсь с Диогеном.
А р и с т о д е м (вздрагивая). О, да ты осмелел! (Улыбается.) Хочешь пасти блох вместе с ним?
К и ф а р е д. (холодно). Я остаюсь с Диогеном.
Д и о г е н. Иди, Аристодем. Когда он поет, он глух. Когда устанет — услышит песню своего желудка. И тогда вернется к тебе. А ты как-нибудь случайно не натыкайся на меня.
А р и с т о д е м. Диоген, я приготовил для тебя мягкую постель. Когда у тебя заноют кости, измученные камнем улиц, когда ты устанешь бороться с крысами и захочешь обрести теплое и тихое место, приходи. Я жду тебя. (Уходит.)
Д и о г е н. Видишь, кифаред, этот мир куда злее и хитрее, чем нам кажется. Ты думаешь, что он обрушится на тебя пощечинами, кулаками, нищетой, унижением… А он бьет тебя шелком и бархатом, сытым желудком, удовольствиями жизни. С этими врагами, чарующими и коварными как сирены, которые соблазняли Одиссея{113}, бороться труднее… А теперь иди, кифаред.
К и ф а р е д. (на миг прервав свою печальную песню, качает головой). Я остаюсь с тобой.
Д и о г е н. Зря. Я один еще справляюсь со своей нищетой. Двоим ее не вынести, они согнулись бы под ее тяжестью. (Поднимает деньги, брошенные Аристодемом, и протягивает их кифареду.) Возьми эти деньги и иди.
Кифаред, не притрагиваясь к деньгам, отходит на несколько шагов и снова начинает играть, глядя на Диогена.
(Сует деньги в кошелек, привязанный к поясу.) Иди ты к черту, ненормальный! (Возвращается и стучит посохом в дверь старика.) Эй, дедушка!
Выходит с т а р и к.
Как же с той постелью?
С т а р и к. У меня ее больше нет. Я изрубил кровать на щепки и бросил их в огонь, чтобы поджарить этот кусок мяса. (Дает Диогену кусок мяса и хлеб.)
Д и о г е н (берет их). Значит, ты испугался…
С т а р и к. Да, я испугался. Потом мне стало стыдно за свой страх и я бросил кровать в огонь. Всего хорошего! (Уходит в дом.)
Д и о г е н (смеется от души). Если испугался даже ты, старик, которому и жить недолго и терять нечего… Если даже ты… (Поворачивается к кифареду.) Уходи скорее, кифаред, ты не рожден для страданий.
Появляется П а с и ф о н и направляется к Диогену.
П а с и ф о н. Привет, Диоген!
Д и о г е н. А ты откуда меня знаешь? (Пауза.) Вроде бы и я тебя знаю. Кажется…
П а с и ф о н. Мы встретились вчера вечером на том ужасном пиру.
Д и о г е н. А, и ты был среди этих голодных волков Аристодема?
П а с и ф о н. Да, я был среди них. Но не с ними. Я ненавижу их всем своим существом.
Д и о г е н. Странно! Ты выглядишь вполне довольным.
П а с и ф о н (улыбаясь). Довольным? Чем? Кем? Я их ненавижу. И моего самовлюбленного отца-богача, и слабоумного Ксениада, и всех остальных…
Д и о г е н. Но они тебя кормят.
П а с и ф о н. Потому что еда принадлежит им. И храмы, и статуи, и философы… Надо что-то делать, Диоген.
Д и о г е н. Это еще зачем? (Смеется.) Думаешь, будешь лучше, если ты станешь архонтом вместо Аристодема?
П а с и ф о н. Я не стану архонтом, потому что не хочу им быть.
Д и о г е н. Зачем же тебе тогда бросать в них камни, если ты не хочешь занять их место? Чего ты, собственно, хочешь?
П а с и ф о н (прищурившись, смотрит на него). Собственно говоря, не знаю.
Д и о г е н. Как тебя зовут?
П а с и ф о н. Пасифон.
Д и о г е н. Ты — сын богатого и влиятельного человека. Чего тебе еще надо?
П а с и ф о н. Другого!
Д и о г е н (смеясь). Бедности, например.
П а с и ф о н (пылко). Я задыхаюсь, понимаешь? Я не хочу больше целыми днями бездельничать, не хочу выслушивать их добропорядочные и полезные советы, не хочу веселиться на их непристойных пирах, терпеть их нудную и тупую болтовню. Это же несчастье!
Д и о г е н. Нелегко тебе было бы отвыкнуть от таких несчастий. Существуют несчастья позначительнее и поощутимее.
П а с и ф о н (патетически). Ты не боишься их, Диоген. Я видел, как ты схватился с ними на пиру. Надо собрать молодежь…
Д и о г е н. Собрать? Мне? (От души смеется.) Зачем ее собирать? Да и где? Вокруг меня могут собираться лить собаки да мухи. Я не обладаю ни талантом, ни честолюбием вождя. И потом, мне нравится быть одному…
П а с и ф о н. Тебя они слушались бы, потому что ты изгой.