Слышен гул самолетов.
М а р и я. Что это?
И з и д о р. Самолеты летят бомбить Бухарест.
И р о с. Вот уже третий день летят. Не бойся — сюда они не сбросят бомбы. Мы не в городе, мы в замке, превращенном в тюрьму… У тебя есть шанс: если до твоих родов мы проиграем войну — останешься жить.
М а р и я. Отец Изидор, значит, я должна молиться, чтобы мы проиграли войну?
И з и д о р. Когда страна проигрывает войну — это плохо.
Рокот самолетов затих.
Есть еще один шанс, Мария, куда более верный, — иди в монастырь… Ты христианка?
М а р и я. Православная.
И з и д о р. Ступай в лоно церкви, постригись, и тогда ты спасена. Монахиню казнить нельзя.
М а р и я. Правда?
И з и д о р. Я предлагаю тебе путь служения господу.
Появляется Д а в и д.
Д а в и д (возмущенно). Может быть, она хочет попасть прямо в рай.
И р о с. Ты удивил меня, целых два часа меня не трогал.
Д а в и д. Я потерял вас из виду два часа назад, думал, вы играете в нарды — со святым отцом.
И р о с. Можешь потерять меня еще на два часа, можешь поиграть в нарды эти два часа.
Д а в и д. Здесь скучновато, ей-богу.
М а р и я. Зачем вы меня привезли сюда? В городе мне казалось, что рядом правосудие, здесь я ближе к пуле и к смерти.
Д а в и д. Чтобы ты не скучала, мы тебя острижем. Чтобы вши не завелись. Я ведь для того и пришел.
М а р и я. Ты уже меня стриг.
Д а в и д. Тогда ты выкрутилась. Согласно уставу, ты должна быть обрита наголо. А моя основная профессия — дамский мастер. Не обидишься, если я сразу начну?
М а р и я. Я разучилась обижаться.
Д а в и д. Я мог бы тебя обрить под нуль.
М а р и я. Не церемонься — стриги меня как хочешь.
И з и д о р. Издеваться над женскими волосами — грех, сын мой.
М а р и я. Этого требует устав. Можешь начинать, а то вши, тиф…
Давид начинает ее стричь.
А в это время звенят трамваи, девушки покупают босоножки, бакалейщики запасаются брынзой и маслинами, люди занимаются своими делами, а мы своими, брей меня под нуль.
Входит С е в а с т и ц а в сопровождении т ю р е м щ и к а, набирает два ведра воды.
С е в а с т и ц а. Только одежды на них чистые… Они крадут у тебя дни, они крадут твою жизнь, крадут волосы, красоту… И все это тайком… Если ты такой храбрый, почему бы не остричь ее у всех на виду, на площади, чтобы видели люди, как наказывают тех, кто нарушает законы? Вы осудили ее тайком, стрижете украдкой и убьете втихую. Вы никогда по ночам не качали дитя, у которого режутся зубки, и потому откуда вам знать, что никто не заслуживает смерти, даже кошка.
Д а в и д. Ведра уже наполнились.
С е в а с т и ц а. Ни сна тебе, ни покоя, птенчик.
Д а в и д. А тебе — вечного покоя, бабка.
С т р а ж н и к и уводят С е в а с т и ц у.
И з и д о р. Смеяться над старухой — грешно. (Показывает на Марию.) Трибунал осудил ее, так почему же приговор надо исполнять тайно и убивать ее тайно, здесь, в этом саду, через несколько недель после родов? Выведите ее на городскую площадь и скажите людям: вот она; она родила, но все равно нет ей прощения, и пусть люди признают вашу справедливость.
Д а в и д. Святой отец, вам осталось предложить ей постричься в монахини, может быть, таким образом удастся заманить хоть одну душу в лоно церкви…
И з и д о р (Иросу). Как вы позволяете своему адъютанту оскорблять меня?
И р о с (шепотом). Это заблуждение, отец Изидор… Все считают, что он просто лейтенант, по званию так оно и есть, но на самом деле не он мне подчиняется, а я — ему, он меня стережет, он следит, чтобы я выполнял приказы. И если я ослушаюсь, он отрубит мне голову.
Д а в и д. Я не расслышал, что вы сказали, генерал.
И р о с. И не надо, ты все равно знаешь, о чем речь. Все, что у меня есть, — это звание.
Д а в и д. А оклад?
И р о с. Пожалуй. Если подумать, высшая мера наказания — это акт милосердия, сострадания.
М а р и я. Я не сержусь на вас, я вас прощаю. Вашей вины здесь нет; один меня стрижет — ты кончил? Нет? — другой (Иросу) заставляет молчать — только и всего, вы не убиваете, нет — просто затыкаете рот — это ваш долг! У вас семья, дети, теплая постель — я вас понимаю. И я желаю, чтобы вы всегда могли радоваться жизни. И не грустить.