М а р и я. Я не знала, что, если говоришь женщине «ты», это накладывает обязательства.
П т и ц а. Накладывает.
М а р и я. Ты чересчур умен для этого сада, для этого гнома.
П т и ц а. Я думал, что чересчур умен для болвана.
М а р и я. Велик же мир, тобой созданный, господи! Ты всегда знаешь, чего хочешь, Птица.
П т и ц а. В этом моя свобода.
М а р и я. Прекрати. Ты хочешь вывести меня из терпения, хочешь заставить меня забыть о ребенке и о считанных днях, что мне отпущены. Ты лгун, ты гадок. Я не могу забыть ни на минуту.
П т и ц а. Неправда. Когда ты назвала меня болваном, ты обо всем забыла. Глаза твои светились радостью…
М а р и я. Мои?
П т и ц а. Я видел, как светятся радостью твои глаза.
М а р и я. Разве была такая минута, когда я радовалась?
П т и ц а. Ты забыла на мгновение, что должна умереть.
М а р и я (утвердительно). В эту минуту я даже любила тебя.
П т и ц а. И потому одарила меня комплиментом.
М а р и я (удивлена, что он ей не верит). Ты такой толстошкурый…
П т и ц а. Говорят: толстокожий.
М а р и я. Нет. (Кричит.) Где мой ребенок? Ты болтаешь глупости, чтобы я забыла о нем?
П т и ц а. Он и Севастица в больнице…
М а р и я. Под охраной тюремщиков!
П т и ц а. Да. Смотри, вот они и явились.
Входит С е в а с т и ц а с мальчиком на руках, в сопровождении с т р а ж н и к а.
С е в а с т и ц а. Ему сделали все анализы. Он здоров как бычок. Они хотят его забрать.
М а р и я. Забрать? После того, как…
С е в а с т и ц а. Директор сказал… Покорми его.
М а р и я (берет ребенка на руки). У меня нет молока… Во всяком случае, его мало… (Прикладывает ребенка к груди, входит в камеру, продолжает разговор оттуда.) Меня охватывает стужа, она холодит душу, леденит кровь, вот она уже в коленках, мои суставы каменеют, движения становятся скованными, живот — бесплодным, в груди застывает молоко, в глазах высыхают слезы.
П т и ц а уходит.
Почему я не могу уйти молча, счастливая, что ждет меня земля, почему не могу не кричать…
С е в а с т и ц а. Кричи!
Входят П т и ц а и м о л о д а я ц ы г а н к а.
П т и ц а. Зайди и покорми ребенка.
Ц ы г а н к а входит в камеру Марии.
Это воровка кур, у нее восьмимесячный ребенок…
С е в а с т и ц а. Цыганки, бывает, не отнимают детей от груди до двух лет. (Увидела входящего Берчану.) Что этот тип сделал с письмами?
Берчану не понимает.
Ну с письмами, которые он получил от матери… помните, конверты, кто был отец?
Б е р ч а н у. Ах те письма? Кто отец? Не знаю. И он не знал. Он взял письма и не читая бросил их в огонь. (После небольшой паузы.) Ребенок здоров, я пришел забрать его. Завтра… Мы не можем даже на ночь оставить его с ней…
С е в а с т и ц а (еще надеясь, что это неправда). Это ее последняя ночь?
Б е р ч а н у. Это ее последняя ночь, и она должна остаться одна. Так надо. (Делает знак двум стражникам, чтобы они вошли и забрали ребенка.) Она может убить его в припадке безумия… Или сама умрет от тоски… Нужно, чтобы она не видела его, когда будет уходить…
С т р а ж н и к и вошли вслед за цыганкой, которая кормит ребенка Марии. М а р и я появляется на пороге.
У цыганки много молока…
М а р и я. Вы его уносите?
Б е р ч а н у. Да. Раз у него нет отца, он побудет пока в больнице, а потом его отдадут… (Показывает на Севастицу.) Родителей ведь у тебя нет…
М а р и я. Отец убит на войне…
Б е р ч а н у. Мама умерла еще раньше, знаю… Ее (показывает на Севастицу) скоро освободят, и она заберет его…
С е в а с т и ц а (берет ребенка у вышедшей из камеры цыганки). Лучше я оставлю его у себя, пока не освобожусь… У нее есть молоко…
Б е р ч а н у. Сейчас его надо унести…
С е в а с т и ц а (Марии, показывая на ребенка). Посмотри на него… он твой, у него голубые глаза… Не плачь… Не проклинай. Посмотри на него… Не прощайся с ним, не целуй его…
М а р и я. Дай хотя бы дотронуться до его руки.
С е в а с т и ц а. Не трогай его, он заснул.
М а р и я. Ну хоть коснуться одеяла…
С е в а с т и ц а. Нет… Это мое дитя, оно больше не твое…
М а р и я. Не уходи. Я хочу еще раз посмотреть на него… Будь здоров, Тикэ.