В л а д. Возможно, приятнее быть камнем или шакалом.
М а н о л е. В тебе есть и то и другое. Кто не верит в человека, верит в чудовищ. Между Никой Самофракийской{27} и шумерскими фигурами{28} нет тысячелетий, всего лишь ниточка. (Словно про себя.) Нить паутины.
В л а д. Достоинство человека! Какая жалость, что вера не изготовляется в лаборатории, как химический препарат. Отведал бы и я этого эликсира. (Зевает.) Ах, какая скучища… Мы и зрителям надоели с нашей дискуссией. Ну-ка, зритель, выходи на сцену. Наверное, и тебе есть что сказать. (Делает приглашающий жест в сторону холла кому-то незримому.) Входи!
К р и с т и н а (входит, смущенная тем, что ее обнаружили). Пожалуйста, простите меня… но я вошла потому, что не знала, что здесь разговор, и… (Оправдываясь.) Я не слушала!
В л а д. Хватит извинений! Мы другого и не ждали. Ведь свойство публики — не слушать.
М а н о л е. Оставь девочку в покое. Едешь в город, Кристина?
К р и с т и н а. Да, на матч, с Тома. (Застенчиво.) Вам не хочется, чтобы я ехала?
В л а д. Какие удивительные вопросы ты задаешь. Почему бы ему не хотеть?
К р и с т и н а. Мне показалось, что… Я хотела сказать, может быть, я нужна маэстро. (В замешательстве.) Знаете, мадам Клаудия уехала. То есть, конечно, вы знаете… Но она не говорила, что собирается уезжать.
В л а д (заинтересованно). Совсем уехала?
М а н о л е. Ей позвонили из Бухареста.
В л а д. Ах, телефон! Дьявольское изобретение!
М а н о л е. Ну, давай, Кристина, отправляйся, чего ты ждешь?
К р и с т и н а (тоненьким голосом). Я жду Тома.
Появляется Т о м а.
Т о м а (торопливо). Готова? (Хватает ее за руку, кричит.) До свидания! (Кристине, которую тащит за собой.) Побыстрее, побыстрее!
Оба уходят.
Г о л о с Т о м а (кричит). Влад! Не ждите нас к ужину.
В л а д (без надобности повторяет с иронией). Сказал, чтобы мы не ждали их.
Маноле поднимает голову.
Какая прелестная пара получается из Тома и Кристины, правда?
М а н о л е (помолчав. В его голосе и усталость, но и глухая угроза). Надеюсь, теперь уйдешь и ты?
В л а д. Ты меня гонишь? А я так надеялся на продолжение нашей приятной дискуссии. Я так ужасно соскучился! Кажется, я мог бы совершить что-нибудь невероятное, нелепое. Но непременно нелепое и неприличное!
М а н о л е (вскочив, делает шаг и, дерзка руки за спиной, тяжело глядит на сына). Уйди лучше!
В л а д (вздрагивающим от волнения голосом, но внешне непринужденно). Скажи, ты любишь эту девчурку?
М а н о л е (после продолжительного молчания). Напрасно. Я тебя не ударю.
В л а д (мгновение колеблется, но, сдавшись, направляется в сад. Подойдя к выходу из холла, останавливается). Знаешь, папа, я пришел к выводу, что ты прав. Я всего лишь дилетант, который не знает, чего хочет. (Пауза.) С сегодняшнего дня я отказываюсь от скульптуры. (Пауза. С глубоким отчаянием.) В тридцать лет — я человек без ремесла. Без смысла.
Маноле, который стоит спиной к нему, в профиль к зрителям, вздрогнул. Неуловимо возникает какой-то жест, но он быстро пресекает его и остается неподвижен.
(Не дождавшись ответа, продолжает бесцветным, усталым тоном.) Ах да. Я должен признаться еще кое в чем. Я утверждал, что не завидую тебе больше. Это потому, что теперь… я тебя ненавижу.
Но Маноле по-прежнему не реагирует на его слова. И Влад спешит уйти. Через два-три шага он прижимается к стене. Рыдания сотрясают его плечи. Потом он идет к выходу из сада. Маноле медленно поворачивается лицом к публике. Стоит так, неподвижно. Только кулаки, до сих пор стиснутые, медленно разжимаются в жесте отказа и бессилия.
Затемнение.
Обеденное время. К р и с т и н а разбирает почту, делая пометки.