М а н о л е. Не ожидал от тебя таких слов.
В л а д (указывая на скульптуру). Она вынуждает меня произнести их. Вопреки моему сопротивлению. Это не человеческое творение, а противоположность его, средоточие паники, осязаемое отрицание. Сама смерть.
М а н о л е. Помоги мне подняться. Хочу ее видеть.
Влад помогает ему встать и подводит к скульптуре.
Как странно! Ты прав. Я не заметил, что кончил ее. Думал, что работы еще много. Но сейчас понял, однако, что полностью закончил ее. Словно лет десять назад. (Улыбается, потом улыбка переходит в почти жизнерадостный смешок.)
В л а д. Чего ты смеешься?
М а н о л е (указывая на скульптуру). Само уродство!
В л а д. Это шедевр!
М а н о л е. Как гигантская, вырванная с корнем и водруженная на постамент опухоль. (Вопросительно сыну.) Почему на постамент?
В л а д. Не понимаю, что ты хочешь сказать?
М а н о л е. Откуда такой шум? Невероятный шум, как водопад, ураган.
В л а д. Тебе чудится.
М а н о л е (внимательно прислушивается). Готово, теперь исчезло, прошло… Рассеялось… (Длинная пауза.) Какая ласковая тишина! Почему он не поет?
В л а д (испуганно). Кто не поет?
М а н о л е. Не пугайся, я не брежу. Никогда не было так ясно. (Трогает рукой голову, потом грудь.) И здесь… и здесь… (С улыбкой.) Так должна чувствовать себя женщина, которая родила чудовище. Очистившаяся, облегченная… и очень виноватая, стыдящаяся.
В л а д. Папа!..
М а н о л е. Молчи, Влад. Позволь мне поговорить с самим собой. Давно уж я не говорил со старым, вышедшим из моды каменотесом. Он был неглупый старик и с чувством достоинства. Ему не по нутру были умозрительные обоснования, претили непристойности. (Указывает пальцем на скульптуру.)
В л а д (робко). Я хочу у тебя кое-что спросить.
М а н о л е. Что ты сказал?
В л а д. Я хочу спросить тебя. Для меня это очень важно… После… (указывает на скульптуру) что можно еще создать? Что еще может быть потом? Не для тебя, но вообще, для художника.
М а н о л е. Ничего. Явно ничего не может уже быть после.
В л а д. Значит, тому, кто принял ее, не остается ничего другого, как бросить долото, упасть на землю и выть от ужаса. Как животное.
М а н о л е (после молчания). Но ее не нужно принимать.
В л а д (оторопев). Как? И это говоришь ты, ты, создатель ее?
М а н о л е. Не я ее создал, Влад, а мой страх. Теперь этот страх уже не во мне, а там, на постаменте, безумный и бесстыдный. Оттого я и смеялся сейчас, потому что открыл вдруг… что мне больше не страшно. (Возбужденно.) Никогда я не был так свободен и силен, как сейчас. (Хватается вдруг за грудь с выражением страшной боли на лице. Почти хрипит.) Ничего, это уже не имеет никакого значения. Устала плоть. На отдых просится. Только и всего.
В л а д (после долгой паузы, побуждаемый непреодолимым любопытством). Прости, папа, я не хочу тебя мучить, но для меня это вопрос жизни и смерти, ответь мне… Как же выйти из этого тупика?
М а н о л е (с трудом). Кое-что сделать все же можно… Одно-единственное… то есть… (Хватается за горло.) Кажется, у меня снова приступ.
В л а д (испуганно). Я все же позову кого-нибудь!
М а н о л е. Никого не хочу видеть!
В л а д (робко). Мне можно остаться возле тебя?
Маноле пожимает плечами, безразлично, но не протестуя.
Пойми, по сути дела… я всегда любил тебя.
Маноле, который прислонился к спинке стула с закрытыми глазами, только поднимает руку в знак молчания. Через некоторое время Влад, истерзанный любопытством, которого он не в силах сдержать, возобновляет разговор.
Ты не сказал, что еще можно сделать… (Опять указывает на скульптуру.)
М а н о л е (открывает глаза, он будто прислушивается к чему-то). Тсс! (Улыбка.) А он-то сильнее. Слышишь его?
В л а д. Кого?
М а н о л е (улыбаясь). Соловья.
И в то время, как Маноле стискивает горло рукой, охваченный новым приступом, с возрастающей силой слышится песня соловья. Свет медленно гаснет.
Затемнение.
В саду. В л а д, Т о м а, К р и с т и н а, К л а у д и я. Все наспех одетые.