— Гизела, кажется, я не смогу дать тебе машину… Теперь уже опасно… уходить вместе с войском… а у нас исчезла взрывчатка… взорвать мост, заблокировать дорогу… должен был Колпинг, но он еще не вернулся, а ведь он мог бы часть вещей взять к себе в машину, у него большая машина…
Гизела Габорова ничего не понимала.
— Колпинга послали с особым заданием в партизанские деревни… а взрывчатка, исчезла взрывчатка… где она?
Шримм умолк, тяжело дыша, и думал о том, что ротенфюрер Колпинг должен был заблокировать дорогу из Больших Гамров и вернуться в Молчаны, но все еще не вернулся. Шримма снедал страх, он не мог понять, что случилось с Колпингом и его отрядом, и не решался отправить солдат на их розыски.
Гизела озадаченно смотрела на Шримма.
— Теперь уже опасно… Почему, Вальтер? — спросила она. — Почему же опасно? Что произошло?
— Нет, Гизела, ничего не произошло, но я боюсь за тебя.
— Боишься? Чего же? Машина вернется, солдаты тоже, если для тебя это так важно. — Гизела Габорова страшно испугалась, что ей не удастся уехать на машине, но постаралась принять самый невозмутимый вид, на какой только была способна.
— Ладно, Гизела, однако…
Гизела Габорова ответила Шримму недоуменным и обиженным взглядом и села на зеленый диван.
— Ты, случайно, не знаешь ли?.. Не слыхала?.. — Шримм испытующе уставился своими черными глазами на Гизелу. — Есть здесь, в Молчанах или в округе, партизаны?
— Ничего я не знаю! Подумай сам! Откуда мне знать? Какое мне дело до этого? Может, есть, а может, и нет. У меня партизаны убили мужа…
— Знаю, Гизела, но ты тоже виновата!
— В чем я виновата? — Гизела рассмеялась, показав два ряда великолепных белых зубов. — В чем, Вальтер?
Шримм вдруг понял, что способен бестрепетно смотреть в голубые глаза и овальное личико Гизелы, и только потому, что говорит ей неприятные вещи.
— Ты виновата уже в том, — сказал он, — что из-за тебя я пренебрег своими прямыми обязанностями. Я не приказал проверить население Молчан.
— Так прикажи проверить! — заявила она. — Начни с Митухов! — Она тут же запнулась. — Впрочем, в этом вряд ли есть смысл, ведь инженера Митуха взяли солдаты Дитберта, которые были тут в сентябре и октябре. Наверняка его где-нибудь пристрелили.
Гизелу Габорову охватил ужас оттого, что она так необдуманно ляпнула об инженере Митухе, даже ложь насчет солдат Дитберта едва ли спасет дело. Ее овальное личико зарделось, а голубые глаза потупились. Она старалась отогнать от себя мысли об инженере Митухе с его ужасной тайной. Митух, бывший поручик, связан с партизанами. Он сам ей проговорился. Если его выдать, то на всем белом свете не останется никого, кто знает о ней столько, сколько он. Что, если Митух вздумает отомстить ей?.. Она взяла себя в руки.
— Ничего опасного тут нет, Вальтер, — сказала она, вставая. — Раз не опасно для меня, то для твоего солдата с машиной и подавно. А если ты что-то упустил, вини в этом одного себя. Я тут ни при чем. От немецкого офицера требуется многое, — вспомнила она слова Шримма и повторила их: — От немецкого офицера требуется больше, чем в состоянии вынести человек.
— Ну конечно, Гизела. — Вальтер Шримм недоверчиво сощурил глаза. Помолчав, добавил: — Ну ладно, Гизела! Я пришлю за тобой машину. Жди меня в Ракитовцах в штабе полка! Оденься потеплее, возьми с собой ценности! — Шримм на минуту задумался. — Шофера можешь не опасаться. Я подберу надежного человека.
— Спасибо, Вальтер. — Она закинула руки ему на плечи, погладила щеки и шею. Поправила у него на голове новенькую пилотку из грубого серо-зеленого сукна. — Спасибо тебе за все…
— Моя Гизела…
Она опять погладила его по щеке.
— …ты полагаешь, что этот инженер?..
— Вряд ли, — отмахнулась Гизела Габорова, — ведь его еще осенью забрали солдаты Дитберта. Он не вернулся, конечно. Никто из арестованных не возвращался.
— Итак — увидимся в Ракитовцах.
— Хорошо, Вальтер!
На темных молчанских землях, на Монаховой Пустоши, на перекрестке двух проселочных дорог, проложенных в глубокой выемке, партизаны Порубского остановились. Здесь им предстояло разделиться: одним идти к мосту по дороге в Черманскую Леготу, а другим — к противотанковому рву и бетонным надолбам на пути в Рачаны. Разделились на две группы. В одной были четверо — Порубский, Зубак, Мезей и Станко, в другой двое — Гришка и Микулаш.
— Ну вот, — сказал Порубский хриплым, застревающим в больном горле шепотом, — мы вчетвером взорвем мост, а вы заблокируете дорогу! Отсюда расходимся, давайте прощаться… Может, и не свидимся больше… Не стрелять — не то выдадим себя! — Порубский слегка дрожал от страха, но старался говорить уверенно и неторопливо.