— Как-то раз отправилась госпожа Ложь по свету, — начал Гемерт, — ходила-ходила, странствовала-странствовала, обошла весь мир, и захотелось ей вернуться домой — ан некуда.
Гизела ждала продолжения.
— И это все? — прервала она затянувшуюся паузу.
— Все. Тут и сказке конец. — Гемерт при свете спидометра взглянул на часы. Четверть четвертого.
— Короткая сказка.
— Короткая. Но ее еще долго будут рассказывать.
— Россвейн — красивый городок? — Гизеле хотелось увести разговор подальше от ценных вещей, которые достались ей от Шталей — в награду за укрывательство — и которые она везла теперь под подкладкой шубы. — Я и не слыхивала о таком городе.
— На свете много городов, о которых люди не слыхали, но родной город милей всех. Книги там не очень-то раскупались. А потому — Галле, Дрезден, Лейпциг! Еще мой отец, бывало, мечтал об этом.
Гизела Габорова с опаской подумала, надежный ли человек этот книготорговец и не ограбит ли он ее по дороге. Впрочем, успокаивала она себя, Вальтер такой осел, что, наверное, и в самом деле подыскал ей надежного провожатого. Она смотрела в темноту перед собой.
Карл Гемерт, шофер Гизелы, согласно приказу должен был к четырем вернуться в Молчаны, но уже предвидел, что не вернется, и радовался этому. В случае чего скажу, думал он, что пришлось спасать даму от… От кого? А, сказал он себе, по дороге придумаю что-нибудь в оправдание…
Речка, текущая по молчанским угодьям, шумела и рокотала, с юга до Молчан доносился гул канонады, вдали, на железнодорожных путях, раздавался треск дубовых шпал.
— Отсюда расходимся, — шепотом заговорил Порубский, — я и Мезей — на тот берег, а вы двое идите по этому. На мосту, по слухам, двое солдат. Все делать тихо, не стрелять! Снять без шума!
Партизаны молча начали считать, пожав друг другу руки.
Разошлись.
Порубский и Мезей спустились к речке и вошли в бурлящий и рокочущий поток; в ледяной воде выше колен, увязая в иле, стали переходить на другой берег. Они дрожали от страха и холода.
В Молчанах на школьном дворе истошно ревела голодная скотина.
— Герр инженер! — громким шепотом позвал немецкий солдат Курт Калкбреннер, вбегая в заднюю комнатушку Митухов, где спали инженер Йозеф Митух и его восьмидесятипятилетняя мать. — Герр инженер!
Инженер Митух, еще не совсем очнувшись от сна, включил лампу у кровати, увидел перекошенное от ужаса, с выпученными глазами лицо солдата Калкбреннера, заметил, что того так и колотит дрожь под серо-зеленой холщовой рубахой. Оторопело глядя на Калкбреннера, он сел на постели.
Старуха Митухова, его мать, заворочалась и застонала.
— Герр инженер, — губы Калкбреннера тряслись и голос прерывался, — в сорока километрах отсюда русские танки!.. Герр инженер!..
Инженер остолбенело смотрел в лихорадочно блестевшие глаза и на дрожащие губы Калкбреннера, потом вскочил с постели. Накинул коричневую куртку, висевшую на спинке кровати, — он спал в лыжных брюках — и бросился через кухню в комнату, где спали его брат Адам с женой Бетой и четырьмя детьми.
— Адам, вставай! — Когда Адам открыл глаза, удивленно жмурясь на свет, инженер Митух заговорил торопливо, громким шепотом: — Адам! Русские танки в сорока километрах от нас!.. Немцы уходят… заберут лошадей и подводы… наш немец советует тебе запрячь лучшую повозку и уходить куда-нибудь в поле… в рощу… или в лес…
Адам Митух, брат инженера, поворочался в кровати, приподнялся и снова улегся поудобнее на спину. Спокойно провел рукой по лицу, стирая ночную испарину.
— Где, говоришь, они? — спросил он. — В сорока километрах?
— В сорока километрах… Это, должно быть, где-то…
Адам Митух вскочил с постели.
Его жена Бета поднялась, обвела комнату полными тревоги глазами, на миг задержав ненавидящий взгляд на инженере Митухе.
Зашевелились и дети.
Инженер Митух вышел из комнаты, в кухне надел носки и тяжелые рабочие ботинки, тихонько переговариваясь с Куртом Калкбреннером.
Тем временем Калкбреннер снимал и бросал в кучу оружие и обмундирование.
— Пойдем в конюшню! — сказал Митух и спросил Курта: — Значит, остаетесь? Решились?
— Да.
Да, конечно, повторил он уже про себя. Он решился… Выйдя следом за инженером во двор, он направился в конюшню. Да-да, так он и сделает!..
Курту Калкбреннеру было сорок пять лет. Дома, близ Гартана под Катцен-Гебирге, у него имелось хозяйство — двадцать моргов земли, отец, мать, жена и шестеро детей. Почти всю войну он состоял при лошадях и уже больше двух лет, от Котельникова, с самыми разными лошадьми все отступал и отступал домой. «В этой войне мне, кажется, посчастливилось никого не убить, — однажды сказал он инженеру Митуху, — и, думаю, уже никого не убью. Другие убивали — страсть!» В сорок пятом, в конце февраля, вместе с ротой под командованием обер-лейтенанта Шримма он добрался до Молчан. Его определили на постой к Митухам. Митухи были люди простые и считали Калкбреннера горемыкой, несчастным человеком. В кухне они поставили для него старую, выброшенную кровать, положили на нее соломы. Калкбреннер был конюхом при шестерке облезлых и отощавших коней штирийской породы, которых он держал на привязи у Митухов в сарае, и заодно ротным кладовщиком. С помощью инженера Митуха (который поначалу очень плохо понимал его речь) он сумел растолковать Митухам, где находится Гартан, как выглядит Катцен-Гебирге и что гитлеровская война, по сути дела, кончилась. «Все это не назовешь иначе, как свинством, одним большим свинством, всему миру и моей стране оно причинило и еще причинит много зла, — говорил он, улыбаясь своими светло-зелеными глазами. — Человек есть человек. Верьте мне! Он не может без конца заниматься подлым делом, даже если при этом ему неплохо живется. Поверьте — ведь это кошмар!» У Митухов такие речи встречались одобрительным смехом и располагали к Калкбреннеру. Его стали приглашать к столу, сперва он не осмеливался, но потом привык обедать и ужинать у Митухов, свой обед с солдатской кухни выливал в корыто Митуховым свиньям, а хлебный паек скармливал своим отощалым клячам. «Может, все равно все прахом пойдет, — нередко говаривала Адамова жена, Бета, — по крайней мере наедимся!» — и резала курицу. У Митухов не переводилось мясо — копченая свинина и свежая курятина, — и от такой пищи Курт Калкбреннер впервые за долгие годы воспрял духом. Он поправился, его круглое лицо посвежело, настроение поднялось, и однажды он поймал себя на том, что его искушают странные мысли. Он питал к Митухам благодарность — давно забытое чувство, от которого он за эти годы отвык, не имея оснований быть кому-либо благодарным. Калкбреннер предлагал инженеру Митуху деньги, а когда тот отказался их брать, стал носить его брату Адаму вещи, которым по тем временам не было цены: ременные оглавники для лошадей, новые уздечки, вожжи и другую упряжь, кожу на подметки, пачки солдатского табаку, — и чем больше носил, тем большую благодарность испытывал к Митухам: ему казалось, что он дает слишком мало и своими подарками обижает их. Он проникся таким доверием к Митухам, что показал им фотографии своих родителей, жены и детей, и у него затеплилась надежда, что окончание войны он встретит в Молчанах, может быть, именно у Митухов. У них было небольшое, но содержавшееся в образцовом порядке хозяйство, хороший фруктовый сад, приличный скот и пара добрых коней, и Калкбреннер все сильнее ненавидел войну, которая вырвала его из такой же жизни, какую вели Митухи, отняла у него несколько лет. Он нередко давал Митухам советы, помогал и учил более рациональному ведению хозяйства. А в марте и апреле все чаще заводил с инженером Митухом разговоры о том, чтобы дожить до конца войны в Молчанах.