— Да.
— Что ж, посмотрим. Может, и наймусь к вам, — сказал отец. — Пожалуй, я уже созрел для пенсии.
— Конечно. Ты всю жизнь честно трудился, — подхватила Зузанна. — И какой толк? — завела она свою старую песню.
— Не я один трудился! — напустился на нее отец. — А какой толк, по-твоему, должен быть? Из чего был бы толк?
— Ну, я не знаю, из чего, — пробормотала дочь, растерявшись от неожиданного отпора. — Другие как-то умеют… Сам знаешь…
— Это кто — другие? — спросил отец.
— А вот те самые… — бросила она. — Ты вот платишь и платишь свои членские взносы, и не только профсоюзные, а что толку — получаешь только отметку в билете!
— А что я должен получать? Тибор твой тоже платит, а теперь будет платить, судя по всему, гораздо больше меня!
— Да, платит и будет платить больше. Только ему эти денежки окупятся, а тебе?
— А мне не окупятся? — Отец искренне удивился вопросу дочери.
— Тебе? — Она подняла брови. — А разве тебе хоть что-нибудь уже окупилось?
— Конечно, неужели не видишь? Ты посмотри вокруг себя, дочка, пошире раскрой глаза!
— Да мало ли что есть вокруг… — Она отвела взгляд. — Лично у тебя, отец, в твоих руках, хоть что-нибудь осталось?!
— В моих руках? — Отец посмотрел на свои ладони, испещренные несмываемыми узорами. — Ах вот оно что! — Он понял, куда клонит дочь.
— То самое, отец, то… — сказала она тихо. — Ничего не поделаешь, у мира свои законы, свои…
И ты, в точности как наш папочка, все спишь наяву и видишь сны, повторил Франтишек про себя слова сестры и усмехнулся… А ведь ему все равно, наплюет на него этот «мир» или нет!
Солнце зависает над портом, его лучи щедро одаривают теплом и светом каждый сантиметр широкой, посыпанной щебенкой улицы; из калитки выходит мать Франтишека.
И на сей раз она в том же самом черном платье с белым воротничком, что означает торжественность или по крайней мере важность предстоящего момента.
Края разъезженной, в ухабах улицы окаймляет густая трава, в изумрудной зелени ее вьются мелкие, едва заметные ручейки. Поскольку эта улица, как и большинство примыкающих к ней улочек и переулков, не связана с городской канализационной сетью, ручейки в траве относят всю сточную, в основном дождевую, воду вниз, к чугунным решеткам коллектора, скрытого под булыжной мостовой набережной.
Мать оглядывается по сторонам, закрываясь рукой от солнца, затем внимательно всматривается в нижний конец улицы.
В эту минуту там нет ни души. Женщина устремляет взгляд вдаль, видит часть решетчатой ограды речного порта, а за ней, совсем далеко, маячит зелень деревьев и кустарников на острове за излучиной реки.
Женщина сосредоточенно вглядывается теперь в другой конец улицы, не появится ли из-за угла знакомая фигура человека, которого она ждет уже полчаса, ждет нетерпеливо, то и дело выходя из дома.
И там никого. Улица кажется вымершей… Но вот слышится скрип калитки, и из соседнего двора, отделенного от тротуара высоким дощатым забором, выходит пожилой седовласый мужчина.
— Не идет? — спрашивает сосед, встав в тени акации с пышной, разросшейся вширь кроной.
— Не понимаю, где он только мог застрять, — вздыхает женщина, продолжая поглядывать то в одну, то в другую сторону, беспокойно переступая с ноги на ногу, морща от досады лоб. — Утром обещал, что обязательно придет. Дело такое важное, а он подводит…
— Узнаю Феро, все в облаках витает, вечно что-нибудь перепутает, помните, каким он мальчонкой был… — с улыбкой вспоминает мужчина, но женщина недовольно отмахивается:
— Это вы зря. Он всегда был внимательный ко мне. Вы его, Богуш, совсем не знаете… Наверное, что-то помешало ему, вот и задержался, а то бы давно пришел!
— Вам бы зятя пригласить — деловой человек! — подсказывает сосед с легкой завистью в голосе. — Хорошо бы зятька вашего напустить на них.
— Обойдусь как-нибудь, — сердито отрезает женщина.
— А таких, как Феро, — говорит мужчина, усмехаясь, — таких, как вы или, допустим, я, они живо обведут вокруг пальца…
— Но и Ферко кое-что соображает!
— Да не о том речь.
— Они обязаны оценить все так, как положено! — решительно говорит женщина.
— Это все слова, — машет рукой сосед. — Сами знаете, как сейчас такие дела делаются.
— Не травите душу, Богуш, я и так вся как на иголках, помолчите хоть немного, — сердится женщина.
— Я ничего такого… — смущается сосед. Он хочет что-то еще сказать, но уже не решается и, сглотнув слюну, умолкает.
Минут пять они молча стоят рядом. Мужчина курит, а женщина следит, не покажется ли в конце улицы ее запаздывающий сын.