Вечером отец, сияя от счастья, переправлял на тачке в садик свой бесценный клад. Колесо тачки скрипело, заедало, но он улыбался, весело посвистывал и закончил работу, когда уже стемнело, а потом умывался во дворе, будто забыв, что у них давно есть водопровод, а Франтишек к тому времени даже установил котел для нагревания воды; она услышала тогда, как отец что-то напевает, хотя песня слетала с его губ редко, лишь в минуты крайне радостного настроения…
И этот оценщик еще смеет говорить, что заплатят только за участок земли!
Она спустилась с веранды, подошла к когда-то зеленой, но уже поблеклой скамейке, села, опустив руки на колени, и опять на нее нахлынули воспоминания.
Как же здесь было весело когда-то, на этом дворе, на их маленьком дворике под орехом!
Вот эта скамейка помнит, как все было! Мать посмотрела на сына, стоящего на веранде. Перехватив ее взгляд, Франтишек подумал, что мать приглашает его присесть рядом, он подошел к ореху и устроился в его тени.
Сколько родных и близких из самых разных мест отдыхало под этим деревом! Наведывались частенько, у каждого в городе бывали какие-нибудь дела. То один приедет, то другой, иногда приходилось принимать сразу несколько человек, еле-еле всем хватало места под орехом…
Приезжали кто к врачу, кто за покупками, кто в какую-нибудь контору, но каждый еще дома, собираясь в город, подумывал о том, как бы выкроить время и заглянуть в дом на Сиреневой улице, что на окраине, — знали, что всегда здесь найдут дверь открытой, ведь Терка никуда не отлучается, не бросишь же малышей без присмотра, да и с собой не потащишь… Выправив дела в городе, они опять вспоминали Терку. До вечернего поезда есть несколько часов, и, чем зря болтаться по улицам или отирать скамейки на вокзале, зайдем-ка лучше к нашей Терке, повидаем ее!
Приезжали отец, мать, тетки, дядья, брат, сестра, зять, сноха, двоюродные братья и сестры, соседи из родной деревни, бывшие подруги, а иногда и вовсе незнакомые люди заглядывали сюда просто так, мол, «пришел передать привет от ваших…».
При хорошей погоде гости не заходили в дом, а располагались здесь, во дворе, за этим зеленым столиком, вытаскивали из сумок вяленую или копченую рыбу, колбасу, сало, рогалик или булку, раскладывали все перед собой и без смущения, которое они испытывали бы, рассевшись так где-нибудь в городе, свободно, как дома, пригласив за стол Терку или ее детей, приступали к нехитрой трапезе…
На дворе у Терки на них никто не зыркал, никто не потешался над деревенской неотесанностью. Здесь они пережидали время до поезда, рассказывали хозяевам, что нового в деревне, кто родился, кто умер, кто разбогател, кто обнищал, пили бутылочное пиво, предусмотрительно купленное еще в городе, по дороге сюда, поскольку в магазин за углом пиво завозили редко, а Терка никогда этим добром не запасалась, у них в семье пиво пили только по воскресеньям за обедом, да и то разливное, посылали за ним Франтишека на набережную в пивную Фриштяков, а когда ее закрыли, Ферко стал ходить за пивом в трактир, что недалеко от портовых ворот…