Митух покачал головой.
— Он там, на Глухой Залежи, — продолжал Порубский. — Боже мой, вот где ужас-то! Штали там лежат, партизаны… Немцы их даже не закопали… Не знаешь случайно, где вдова Габора?
Митух опять покачал головой.
— Она тебе не попадалась на глаза?
— Нет.
— Говорят, с немцами ушла, только куда она могла уйти?
— Не знаю.
— Что с тобой? Почему такой бледный? Ну и ужас там, на Глухой Залежи! Мой отец был против, чтобы мы расправились с этим немцем, а как увидели на Глухой Залежи мертвого ребенка — с соской во рту!.. Этого немца уложили там рядом с ним! Мой отец не разрешал нам убивать его, но на Глухой Залежи ни слова не сказал — может, ему та румынка вспомнилась, он частенько говорил о ней… Немец этот там лежит, на его совести тоже могло быть такое, у всех у них могло…
Митух широко раскрытыми глазами уставился на Порубского. Как у него рука поднялась?..
— Да что с тобой? Почему ты такой бледный?
Инженер приподнял правую руку.
— Это от руки, — сказал он. — К доктору надо.
— Значит, о Габорихе тебе ничего не известно?
— Нет.
Митух вышел из шталевской виллы и медленно побрел к дому. У самых ворот его обступили дети, брат Адам и его жена Бета встретили Митуха с улыбкой, глухая мать не могла наглядеться на сына. В первые минуты никому не хотелось ни о чем говорить, ни о хорошем, ни о плохом, — испугала окровавленная рука и бледность Митуха.
— Вот мы и все вместе, — сказала притихшая Бета. — Да, а где тот немец? Не забыть мне, как он, бедняга, прощался со мной. Чуть не плакал, право…
— Адам! — обратился инженер Митух к брату. — У меня все болит. Отвезешь меня в Рачаны к доктору? Проедем полями — через Пустую Рощу. — Он показал на простреленную руку.
Адам усмехнулся.
— Теперь это не так просто, — ответил он. — Надо пойти в шталевскую виллу, взять разрешение, тогда уж ехать. Упряжки на другое требуются — в деревне надо наводить порядок. Убитых много, и немцев, и русских, да и наших.
— И русских?
— И русских. Говорят, девять человек. Работы много. Мост разрушен, дорога на Рачаны завалена, дома сожжены, надо противотанковый ров засыпать, разобраться со шталевскими владеньями, с кирпичным заводом…
— Тебе-то что до всего этого! — вмешалась Бета, в ее голубых глазах светилось сочувствие инженеру Митуху. — Запрягай — и поезжайте! Пешком ему не дойти. Да поживее!
В половине двенадцатого братья Митухи поехали на красавцах вороных, уже немного отчищенных, по проселочной дороге в Рачаны к доктору Главачу. Адам погонял лошадей, где было можно, — видать, брату совсем худо, даже говорить не в состоянии.
В Праге Гизела Габорова не заговорила с инженером Митухом ни при выходе из самолета, ни по дороге к автобусу, ни в автобусе, не решилась заговорить с ним и у здания аэровокзала. В тот же день вечером она названивала по многочисленным пражским гостиницам, сидела на телефоне больше часа, но найти Митуха не удалось. Ей хотелось увидеться с ним, потому что мысли ее то и дело возвращались к встрече в самолете и особенно к последней встрече в сорок пятом году, в Рачанах. Тогда Гизела повстречала обоих братьев Митухов, оба были ей ненавистны, Адам, сволочь, отказался довезти ее до Рачан, а Йозеф был бледный такой, ранен… Она столкнулась с ними в коридоре у своего хорошего знакомого, доктора Главача. Адам вел брата, совсем обессилевшего. «Гизела, — через силу заговорил тогда инженер Митух, — ты здесь… в Рачанах? Что ты… тут делаешь? Почему не ушла… с немцами? Тебе… вероятно… лучше уехать. Наша жизнь не для тебя. Здесь ты не сможешь жить по-человечески…» Гизела Габорова не удостоила ответом, окинула обоих Митухов чуть испуганным и презрительным взглядом и ушла. Доктор Главач с помощью советских солдат устроил инженера Митуха в больницу, а когда вернулся домой, Гизела Габорова спросила его: «Как ты думаешь, Циро, что с ним будет? Помогут ему?» — «Едва ли, — ответил Главач. — Большая потеря крови, заражение, весь этот хаос — сомневаюсь, очень сомневаюсь, Гизела. Вряд ли ему помогут». Доктор Главач удивленно пожал плечами, заметив, что Гизела Габорова явно обрадовалась…
После встречи в самолете прошло два месяца.
Митух получил письмо от Адама. Адам много чего писал о Молчанах — что в деревне недовольство, что Кубица и Бенко установили какие-то чудные порядки и надо бы созвать партизан, прежде всего Порубского и Зубака, но из партизан никого нет, и ничего о них не слыхать, уж не за решеткой ли они, писал о своем семействе, а в конце прибавил: «Мама пока здорова и хорошо видит только не слышит и все молится о мире чтобы никогда больше не было войны и еще пересылаю тебе письмо которое пришло к нам в Молчаны неизвестно от кого скорей всего от какой-то твоей знакомой». Инженер Митух, весьма удивленный, с любопытством вскрыл и второй конверт. Письмо было короткое. Митух прочитал его в один прием, но еще долго не отрывал взгляда от следующих строчек: «Ваш высокий пост, несомненно, дает вам возможность бывать в Праге довольно часто. Будьте столь любезны, навестите меня, как только приедете в Прагу». Митух читал снова и снова. Оба письма он вынул из почтового ящика, когда пришел домой с работы. Он был один дома, сидел в кресле у радиоприемника и слушал контральто исполнительницы негритянских спиричуэлс. Несколько раз перечитал он не только само письмо, но и адрес Гизелы. Потом сложил конверт, сунул в карман, выключил приемник и отправился к Дунаю, где его жена гуляла с детьми. По дороге много думал о себе и о Гизеле Габоровой. В трамвае его внимание привлекли четыре девушки, хорошенькие и хорошо одетые. Каждая держала под мышкой теннисную ракетку в полотняном чехле. Он сидел и задумчиво смотрел на них. У Национального театра он сошел и направился на набережную Дуная. Там было много детей и много мамаш. Матери гуляли, сидели на скамейках, а дети резвились. Митух заулыбался и слегка подался вперед.