— Папа! — закричали сыновья, близнецы Петер и Иван, устремляясь к нему. — Папа!
Петер прибежал первым и бросился к отцу на шею. Иван поотстал, остановился и заплакал.
Митух с Петером на руках поспешил к Ивану. Он взял мальчиков за руки, и они быстро пошли туда, куда показывал Петер.
— Вон мама!
— Почему ты здесь? — спросила жена и улыбнулась, чтобы скрыть беспокойство. — Что-нибудь случилось?
— Ничего не случилось.
— А почему ты приехал?
— Побыть с вами.
— Завтра едешь?
— Еду.
На следующий день он опять был в Праге на совещании геологов. Совещание затянулось на три дня, а когда кончилось, Митух в тот же день после обеда заехал к Гизеле Габоровой.
— Видите ли, — заговорила она, когда он уже минут десять сидел в ее однокомнатной квартирке в красном кресле и успел выслушать печальную повесть о том, как доктор Главач обманул ее, обобрал и, прихватив ее капиталы и кое-какие ценные вещи, уехал на Запад. Митуху было нечем дышать в этой душной комнате, пропитанной запахами табачного дыма, алкоголя и парфюмерии, хотя в квартире было прибрано и открыто окно на майскую улицу. — Мне бы хотелось как-то наладить свою жизнь — каждый имеет право жить по-человечески, не правда ли? — за этим я и ездила тогда в Кошице, но мне мешают Молчаны. Я могла бы устроиться получше, получить более приличную должность, чем теперь — в торговой сети, но я не знаю, какую характеристику мне пришлют из Молчан их теперешние хозяева. Вы ведь меня хорошо знаете, не так ли?
Митух сидел, положив руки на подлокотники, молчал, смотрел на Гизелу. То и дело переводил взгляд беспокойных черных глаз на тюльпаны — семь желтых и один лиловый, — стоящие в вазе на спинке дивана. Он вполуха слушал, что она говорила, а сам перебирал в памяти ее слова в январе сорок пятого. «Йожо, Йожо, не знаешь ты жизни. Йожо, глупенький». Он разглядывал Гизелу, пополневшую, в легком шелковом платье. Белая кожа длинной шеи и овального лица по-прежнему безупречна, в голубых глазах, как показалось Митуху, усмешка уверенного в себе человека.
— За чем же дело стало, — ответил он холодно, — коль скоро вы утверждаете, что насчет Шталей и партизан просто сболтнули, что все это неправда, а сказали вы так просто, чтобы удержать меня при себе в те грозные дни. Тогда вы, по вашим словам, очень боялись партизан. — Он глянул на часы: в его распоряжении еще четыре минуты.
— Со Шталями дело обстояло так, как я говорю, с партизанами тоже.
Инженер Митух задумался. «Тебе что за дело, Йожо! Сейчас каждый живет, повинуясь только инстинкту. Старается избежать опасности. И я тоже — старалась, стараюсь и буду стараться избежать ее». Он пошарил по карманам в поисках сигарет. «Не надо ничего от меня требовать! Мы не знаем, что будет с нами через минуту. Йожо, Йожо! Нам теперь остается одно из двух — либо тебя кто-то выдаст, либо ты кого-то выдашь».
— Курите, пожалуйста! Сигареты на столе.
— Благодарю.
— Так вот, — сказала Гизела Габорова. — Если бы вы заехали как-нибудь в Молчаны или написали туда, мне это могло бы помочь. Можно будет устроиться на работу получше… И потом, что тут особенного, — продолжала она, откинувшись на диванную подушку в цветочек и надменно вздернув голову, — и без того все, что тут делается, сплошное очковтирательство.