В самолете слышалось приглушенное, но неприятное дребезжание.
Прочь от нее! — решил Митух, чувствуя в Гизеле Габоровой какую-то опасность для себя, для своей интересной работы, жены, детей и всего, что составляло его жизнь. Не видеть ее, не слышать!
Мне необходимо поговорить с ним! Гизела решила подойти к Митуху и завести разговор. Мне надо. Он летит то ли в Братиславу, то ли в Прагу, лучше бы в Прагу. Вот он, вот она — с тех пор прошло целых семь лет…
Первая среда апреля сорок пятого года прошла в Молчанах тихо и спокойно, хотя с юга, со стороны Рачан, Адамовцев, Боровцев и Млынской, доносилась непрерывная канонада, громче обычного. Тихо и мирно простирались вокруг Молчан поля, изрезанные круглыми, дугообразными и прямоугольными окопами, светящимися водой и жижей на дне и безмолвно смотрящими в предвечернее небо; поля, изрытые солдатскими ботинками, конскими копытами и колесами еще со времени осенних тактических учений двух первых в Молчанах немецких частей (первой командовал капитан Борек, второй — майор Дитберт); безлюдно было у прямого глубокого противотанкового рва меж Молчанами и расположенными в семи километрах к югу Рачанами, на дне рва блестела вода, а по краям бурой каймой лежала мертвая глина, тонким слоем разбросанная подальше вокруг, чтобы не громоздить насыпь или холм. Тихо и мирно ров пересекала дорога на Рачаны. По обе ее стороны грозно высились надолбы, ощерив на дорогу торчащие из бетона острые железные зубья. Земля у бетонных глыб была завалена грудами щебня, мешками цемента в дощатой обшивке и огромными шарами из бетона, похожими на пузатые бутыли. Вокруг остроконечных пик, торчащих из надолб над дорогой, порхали и чирикали сорокопуты. Тихо и мирно шла дорога в Черманскую Леготу, расположенную в пяти километрах западнее Молчан; по дороге, в трех километрах от Молчан, белел новый бетонный мост через довольно широкую запрудную речку. В канаве близ моста валялись обломки кузова и деталей сгоревшего «мерседеса». С обоих концов моста расхаживали до середины и обратно два немецких солдата, угрюмо глядя перед собой из-под надвинутых на глаза касок. В Молчанах тихо и мирно стояли одиннадцать спаленных домов. Черный дворовый пес Митухов, Цезарь, через оконные и дверные проемы гонялся за серым котом. Около одиннадцатого, бывшего дома вдовы Платенички, кот устроился на закопченном заборе и принялся умываться, поглядывая на Цезаря. Пес сидел на земле и лаял. Неподалеку от пепелища на школьном дворе громко и безысходно ревела скотина, голов двадцать голодных и худеющих на глазах бычков и телок, которых немцы пригнали из пригорных партизанских деревень, из Больших и Малых Гамров и Липника. Они стояли на привязи у железной ограды, уставясь в землю. Слюна струей текла у них на солому, истоптанную и перемешанную с песком, глиной и навозом.
Немецкий солдат Курт Калкбреннер остановился, с жалостью посмотрел на скотину, выругался и вошел в школу, где размещалась комендатура.
С юга, со стороны Рачан, Адамовцев, Боровцев и Млынской, надвигался вечер под несмолкающий грохот канонады.
В тихом сумеречном бункере, вырытом на склоне посреди молодого, непрореженного букового леса на Кручах — вытянутой плосковерхой горе, — в двух часах ходьбы от Молчан, делил краюху хлеба партизан Порубский, сын молчанского общинного служителя. Хлеб лежал на буковой колоде, Порубский резал его на ровные доли для шестерых товарищей и для себя. Сглатывая набегавшую слюну, он обвел взглядом мужиков, одетых кто в гражданское, кто в солдатские шинели, — остатки партизанского отряда; мужики качались у него перед глазами, как тени. Он перевел взгляд с их горящих глаз на тусклый блеск воды, сочившейся меж тонких буковых жердей (ими были выложены внутренние стены бункера), затем на хлеб и отрезал еще кусок. Отрезал второй.
— Теперь отец вряд ли придет, — сказал он хриплым, словно застревающим в больном горле голосом, — потому как… — Изо рта у него брызнула слюна и струйкой потекла по грязному, в глине, сапогу. — Остатки, — продолжал он, — остатки хлеба — мы тоже остатки, хороший был отряд, да разбили нас у кирпичного завода Шталя солдаты Дитберта, тот майор, говорят, звался Дитберт…
— Зачем ты об этом!
— В самом деле, хватит уж!
Мужики сглотнули слюну.
— Отец вряд ли придет, — повторил Порубский. — Немчура налаживается удирать, отец забоится, пушки-то так и палят…
Партизаны заговорили все разом.
— Эх, пресвятая дева, день и ночь буду отмываться, с головы до пят!
— Еды бы побольше — супу наесться!
— Да молока напиться, хоть какого, пресного или кислого! Апельсинов бы поесть!