Родной брат или не очень родной, и с лица и с изнанки сойдет за брата, и я пошел к нему! Я даже малость взбодрился, почистил перышки, эх, думаю, была не была, щелкну пальцами, встрепенусь, настроюсь на другую ноту, глядишь, и приволокнусь за кем-нибудь, а то в последнее время одни отвратные морды и донимают славного червя родимой земли!
Не тут-то было!
Я оттараторил свою речь, наскоро придумав отговорку опозданию, вручил подарок и тут же поставил крест на своем отличном настроении! Ни за что не угадаете, кто сидел среди гостей с загадочной улыбкой, почище, чем у Моны Лизы, и держал возле себя место!
Яна.
То, что они с племянницей ровесницы, вещь вполне вероятная. Менее вероятно, что они вместе учатся. Но что племянница может пригласить Яну на скромную свадьбу в узком семейном кругу, было немыслимо!
— Чем упорнее ты будешь меня избегать, тем настойчивее я стану тебя преследовать, идет? — ответила Яна на мое приветствие.
— Я был очень занят, много дел, прости, — промямлил я, наклоняясь над тарелкой, хотя у меня пропала всякая охота набивать себе брюхо.
— Ну и чем же ты был так занят — собой?
Я посмотрел ей в глаза и признался:
— Конечно.
— Так-то ты решил со всем покончить?..
— С чем? Говори тише, кругом шпионы. — И я помахал вилкой возле уха.
— С дружбой. Или с любовью?
— Я весь взмок от пота, — извинился я, не найдя ничего лучшего грубой прямоты, чтобы справиться с растерянностью и уклониться от неприятных вопросов. Да, надо комментировать. Откровенно. В основном свое собственное состояние.
— В самом деле?
— Янка! — взмолился я.
— О!
Я идиот! И еще не раз пожалею об этом обращении — «Янка»!
— Давай отложим разговор, если можешь, — попросил я с минимальным шансом на успех.
— Будем молчать?
— Поправка: отложим тему, не разговор, естественно.
— Для меня это одно и то же. Я всегда говорю только о том, о чем мне больше всего хочется поговорить. А ты нет?
До чего она была привлекательна, паршивка! Выдал ли мой невротический вздох мои мысли?
— Тогда спроси, нравишься ли ты мне. Думаю ли я о тебе. Скучаю ли.
Да уж, лучшая оборона — наступление. Все мои благие намерения полетели в тартарары.
— Если тебе так уж хочется… Но отвечай по порядку!
Разговор наш перестал быть достоянием лишь нас двоих. Кто-то напротив, кто-то слева, кто-то с Яниной стороны натужно ловили обрывки наших слов, даже отрывочные междометия.
Я отшвырнул вилку с ножом, отставил тарелку с последним куском жирной домашней ветчины, опрокинув при этом бокал и пролив вино.
Резко вскочив и не говоря ни слова, я придвинул Яну вместе со стулом ближе к столу.
— Пардон, — процедил наконец я сквозь зубы.
Все повернули ко мне головы. Я шутовски осклабился и жестом воспитанной маленькой девочки помахал на прощанье кому-то сидевшему в конце стола.
— Иван, ты что? — воскликнул Рудо. — Ты куда?!
— Момент терпения, маленький сюрприз, — соврал я, на что Рудо вскинул руки вверх, взывая к патрону высших сфер или, быть может, к патрону чудаков, с которыми ничего не поделаешь.
Классика!
Каким только идиотом, примитивом, обалдуем, фофаном, недоумком, раззеваем, свистуном, пустомозглым дуроломом и так далее и тому подобное я себя не обзывал! Стольких кретинов, большего или меньшего калибра, не насчиталось бы в армиях всех континентов, вместе взятых! Вот врюхался в историю! Физкульт-привет! «Привет, привет», — сам себе ответил я и попытался взвесить все трезво. Трезветь-то мне, собственно, было нечего — триста граммов вина?! Но окончательно я пришел в себя уже только на набережной. Гниловатый ветерок с Дуная освежал, и особенно напрягаться, анализируя свое состояние, не было нужды — и так все было ясней ясного!
Когда я закуривал — господи, я — курю? — у меня дрожали руки. Что это — моя болезнь? Черта с два болезнь, а если болезнь, то имя ей — Яна.
Я уж и обмануть себя не умею. Велит же мне страх дельца спать ложиться в полосатой пижаме, приучая к полосатой униформе!
Мерзость мерзейшая, этот самый второй мужской переходный возраст!
Я тащился по улицам домой с тем, чтобы сразу же залечь в постель. Постепенно я начал оправдывать себя, как вдруг у самой калитки меня поманила пальцем — Яна!
— Я могу у тебя переспать?
И бросилась ко мне в объятья.
Больше мы не произнесли ни слова.
Кожа ее была нежнее папиросной бумаги. Я гладил ее кончиками пальцев, осторожно, чтобы не помять и чтоб она не шуршала. Когда я добрался до бархата, зрачки ее глаз, ни на миг не отрывавшиеся от моих, расширились беспредельно, обняв мир со всех его тучных боков.