Кроме Борека, все офицеры — Дитберт, Фогель, Бюрстер и Шримм — жили на шталевской вилле. Молодая вдова Габора, Гизела, привечала их и подчиненных им офицеров и, если не случалось вечерних пирушек и пьяных застолий, проводила ночи с командиром. Она на все махнула рукой, даже на себя, потому что после отчаянного откровения Гитлера: «Если меня не станет, всему конец!» — осознала весь ужас своего положения, преследовавший ее с тех пор, как муж, бывший управляющий имением в Рачанах, стал ариизатором шталевской виллы, кирпичного завода и поместья. Начальник последнего молчанского гарнизона, обер-лейтенант Вальтер Шримм, уже устал от войны, отступления, бегства и в Молчанах, куда его с солдатами послали на отдых и для острастки пригорным партизанским деревням — Липнику, Большим и Малым Гамрам, — вскоре влюбился в Гизелу Габорову и утвердился в своей давнишней мысли, что война — это безумие, так как, стреляя в людей, можно добиться многого, кроме одного — нельзя поручиться за свою жизнь.
— Нельзя, — говорил он Гизеле Габоровой, — ни в том случае, если уверуешь в расу, в идею и в весь этот придуманный нашей эпохой вздор, ни если в страхе перед разящим мечом Гитлера станешь профессиональным убийцей и преступником!
Вальтер Шримм уже чуял конец войны и хотел только одного — уйти от войны вместе с Гизелой Габоровой и ее капиталами и жить. Уйти от войны, отдаться жизни и больше никогда, никогда не веровать в «идею», потому что, как только человек уверует в нее, убийство станет для него повседневной рутиной, которую придется чем-то разнообразить. Гизела — газель!.. Вальтер, Вальтер, дорогой мой!.. Хорошо, хорошо, хорошо с тобой, хорошо будет уйти с тобой… Возьми все ценное!.. Возьму…
Оконные стекла в шталевской гостиной дребезжали от далекой канонады.
— Газель!
— Что, Вальтер?
— Тебе не страшно уходить с нами? Отступать?
— Не сказала бы, что не страшно, но мне нельзя оставаться.
— Не бойся, со мной тебе ничего не грозит! Мы уйдем вместе, и нам удастся уйти от войны.
— Как хорошо ты говоришь это, Вальтер!
В половине первого позвонили из комендатуры.
Шримм оделся.
— До свиданья, Гизела, мое сладостное имя! — сказал он Гизеле Габоровой на прощанье. — Я вернусь, как только смогу! Или пошлю за тобой машину. Тебя отвезут в Ракитовцы. Подождешь меня в штабе полка! Там обо всем позаботились.
Гизела Габорова потерла ногой о ногу, легла на левый бок и устремила взгляд в пространство. Оконные стекла дрожали от взрывов, но ей было все равно. Она вытянулась на диване, в тепле, которое исходило от большой кафельной печи в углу, обогревающей еще две комнаты. Гизела засмотрелась на замысловатый узор из пестрых нитей на шталевском ковре. Обрадовался ли инженер Митух, подумалось ей, когда во вторник утром она передала ему с прислугой: «Немцы вот-вот уйдут». Может быть… Она усмехнулась. Возможно, этому известию он рад больше, чем если бы ему сказали, что у нее не было Дитберта, Фогеля, Бюрстера и Шримма. Митух — осел! Давай остановим время! Уйдем от войны! Может, Шримм и добрая душа, но тоже осел. Сентиментальный бугай! Дитберт был лучше всех. Красивый, статный, изысканный мужчина. Аристократ! Уйти от войны со Шриммом, но — за Дитбертом! «Мы возьмем тебя с собой, мое сладостное имя, — вспомнились ей слова Шримма, — уедем в Штарград, по дороге с тобой ничего не случится. Здесь тебе нельзя оставаться, здесь ты погибнешь, не сможешь жить по-человечески! Штарград — маленький тихий городок, у моих родителей там заводик, ликерный, и — жить, жить! Уйти от войны!» Без четверти час Гизела встала и начала тепло одеваться.
Ночь пришла тихая и темная под затянутым тучами небом, в деревне тьма казалась еще непроглядней из-за постоянно затемненных окон, и уж совсем кромешной она была на Кручах, в чаще молодого букового леса, где находился партизанский бункер.
— Ну что, — спросил партизан Порубский хриплым, словно застревающим в больном горле голосом, — пошли?
Партизаны не шелохнулись.
— Нам ведь удалось убрать Габора, — продолжал он, — а под рождество пустить под откос три состава, неужто не взорвем мост?