Далее следует фотографирование.
Дорогушечка-супруг достает фотоаппарат, и мы все попадаем под прицел объектива, и по отдельности, и парами, и согнанные в кучу — в последнем случае снимается и сам маэстро, он приводит в действие жужжащий автоспуск и подскакивает к нам в последний момент.
По правде сказать, он не сделал ни одного удачного снимка, а групповые снимки с «подскакиванием» в лучшем случае напоминают смазанные газетные фотографии, вроде «Покушения с бомбой на Трафальгарской площади». Хотя аппаратов у него целая дюжина, причем самых великолепных, от «Вельтафлекса» до «Контакса-Д». И еще лампа-вспышка, штатив, светофильтры, разнообразные насадочные линзы, экспонометры, все что угодно. Иногда, если что-то и угадывалось на наших лицах, то подпись могла бы быть только такой: «Семья Кишш в ожидании приговора».
Да, вот что я еще не упомянула: Дорогушечки были щедры на пощечины и частенько поколачивали своего соседа, папашу Дорогушечки-муженька, когда тот чересчур «задавался». Со стороны это трудно было предположить — такие уж они были, что-то мелкотравчатое, студнеобразное. Какой на вкус может быть сладкий студень?
— Если бы мы получили визу на выезд, какие деньги зарабатывал бы там мой дорогушечка фотографированием! — говорила супруга, а Дорогушечка-муженек, укладывая фотоаппарат и принадлежности в футляр, пожимает плечами: что об этом толковать, все равно не получим. Там — это в Америке. Жена «соседа», мамаша, живет там с 1948 года. (С ней мы тоже знакомы, по фотографии и наизусть знаем подробности из ее писем — у нее кривые ноги и высокопарный стиль.) Журнал «Лайф» платит тысячу долларов за один снимок. Вы только подумайте! Тридцать тысяч форинтов!
— Гм… — произносит отец, впервые после нескольких часов молчания. — Это сорок тысяч. Если не больше.
Теперь очередь доходит до ящика с грязным бельем. В каком углу он стоял относительно умывальника, ошибки быть не может, это старый жулик его передвинул. Сам представитель комиссии местного совета по конфликтам признал, что они правы! Очень порядочный человек! Бесподобный!
Следующий предмет разговора — вешалка. «Он вешает свою засаленную шляпу на нашу вешалку!» Нет, не просто засаленную, а «засаленную его сальными волосами!»
— Правда, мой дорогушечка?
— Правда, моя дорогушечка.
— Ну, а английский вы уже учите или хотя бы начали? — спрашивает Иван. Кружись быстрее, насыщенный бензиновыми парами вихрь нью-йоркской жизни, лишь бы испарился из нашей единственной комнаты этот ящик с грязным бельем.
(Председатель комиссии по конфликтам, со складным метром в кармане, волоча за собой ящик с грязным бельем, уходит со сцены направо.)
— Ты слышишь, дорогушечка, что спрашивает Иван! Всякое изучение языка дома — пустое дело! А там человек и не заметит, как его язык сам перейдет на английский. Да к тому же: щелк-щелк! — фотография готова и говорит сама за себя. Правда, дорогушечка?
— Ну, конечно, мой дорогушечка.
(«Дорогушечка, — спрашиваю я себя, уже остервенившись, — что бы ты сделала, если бы была министром внутренних дел?» — «Если бы я была министром внутренних дел, дорогушечка, — отвечаю я себе, — я бы незамедлительно и собственноручно оформила визу Дорогушечкам. И не только оформила, но еще и проводила бы их до аэропорта и сделала бы им ручкой. И это было бы настоящей борьбой против империализма, дорогушечка!») Около одиннадцати они еще раз возвращаются из коридора, дитя осталось на лестнице и, прислонившись к перилам, исполняет «Криворогую козу». (Пей быстрее молочко, а не то она прыг-скок — и тебя рогами — в бок! Криво…)
В ритме «Милиция висит на пятках…» супруг шепчет:
— Хемингуэй получил миллион долларов от «Лайфа»!
— И все же покончил с собой! — вне себя от ярости обрывает Иван.
— Он был просто дурачок! — говорит Дорогушечка-супруга. — Разве не так, мой дорогушечка?
— Так, так, моя дорогушечка.
Наконец-то мы можем закрыть дверь. Прошло еще одно воскресенье.
У меня все коренится в этих «не хочу». «Не хочу быть такой, как Дорогушечка-супруга. Не хочу такого мужа, как Дорогушечка-муженек. Не хочу такого ребенка, как Дорогушечка-младший. Не хочу докатиться до того, чтобы проводить свои воскресные дни, как мать и отец. Не хочу, чтобы мой ребенок когда-нибудь так же мучился целыми днями, как я сейчас. Не хочу, не хочу, не хочу! Не хочу прожить всю свою жизнь в одной комнате, пусть даже вместе с отцом, матерью и братом. И вместе со своим мужем любимым и ребенком тоже не хочу. Я не хочу быть такой, какая я есть, не хочу вечно истязать себя этими «не хочу!». Не хочу, не хочу, не хочу!»