Вот мы пересекли главную площадь.
Я не социолог и не краевед, но все же могу сказать, что от такого рода заурядных районных центров меня жуть берет. Лучше жить где угодно, только не в таком месте. В полуподвале на окраине большого города или в юрте в пустыне Гоби, среди верблюдов и овец. Главная площадь и несколько улиц. В начале улиц еще есть бетонный тротуар и похожие на дачи дома с жалюзи, дальше жалюзи уступают место ставням, дома лепятся ближе к тротуару, только здесь он уже щебеночный, а дальше исчезает и щебенка, и ставни, и сам тротуар. Улица сужается, как хвост гадюки, а тротуар и проезжая часть сливаются в ухабистую колею, на окнах уже нет никаких ставней, только короткие, вполокна, муслиновые занавески. Но беда вовсе не в хвосте гадюки.
В центре площадь. Посередине непременный монумент, с клумбой, со скамейками (максимум три скамейки). Дальше по кругу — церковь, аптека, мясная лавка (почти всегда закрытая), кооперативный магазин, районный Дом культуры (он же кинотеатр и одновременно театральный зал, стулья там поставлены так тесно, что зрители в пальто, даже балансируя на одной половине зада, все равно теснят друг друга), районная сберкасса, районное то-то, районное се-то, и районное что-то. Все это как на ладони, хоть сейчас на фотопленку, равно как и развалины исторического памятника, построенного в солидном стиле рококо или разящий пивом символ прогресса — кафе-эспрессо! Нигде не видно ни гадючьих голов, ни холодных следящих глаз, ни ядовитых зубов, но они куда более осязаемы, чем реально существующая желтая столетняя церковь или напоминающие о себе при каждом вдохе сточные канавы.
Ветер усилился, с каждой минутой становилось все холоднее и холоднее, и, когда мы вошли в ворота лесопильни, в воздухе уже кружились снежинки и в наши влажные лица откуда-то сверху, из-под визжащих пилорам летели опилки. Скажу без преувеличения: на всем обширном пространстве лесопильни слой опилок доходил как минимум до щиколотки, а там, где между груд досок и бревен двигались тракторы, машины и повозки, уже невозможно было определить, на какую глубину опилки втоптаны в глинистую грязь.
К нам подошел маленький человечек в фуфайке и берете, со складным метром в руках.
— Чего вы хотите?
— Опилок.
Мы попросили лопату и стали разворачивать наши мешки, — обычно я держала мешок, а Дюла насыпал, — начать можно было практически где угодно.
— Нам бы лопату, будьте добры, — повторила я.
Человечек в фуфайке все это время присматривался к нам и наконец промолвил:
— Лопату я дать могу. Но опилок нет!
Дюла отер с лица смешанные со снегом опилки и, глядя на меня, засмеялся.
— Нет, — сказал он и обвел широким жестом территорию лесопильни. — Нет опилок. Да здесь в них задохнуться можно.
— Вы, наверное, шутите, — сказала я и по-дурацки улыбнулась фуфайке.
— Нет, не шучу, — ответила фуфайка даже с некоторым сочувствием. — Для вас — нету.
— Почему? Кто же мы такие?
— Этого я не знаю. Но что не из госхоза, это точно. Госхозные не таскают мешки под мышкой. Они приезжают на машине, на тракторе, на чем угодно.
— Ты слышишь, Магдика, мы не госхозные?!
— Слышу.
Мы рассмеялись и бросили мешки на опилки. Человечек в фуфайке с сомнением смотрел на нас.
— А разве вы оттуда? — спросил он.
— Нет, нет. Мы не оттуда.
Человечек в фуфайке поднял свой метр.
— То-то и оно. Я никогда не ошибаюсь. И нечего смеяться. Я не собираюсь наживать себе неприятности.
— Ну, здесь у вас это очень возможно, — сказал Дюла.
— Опилки оприходованы. Разрешено давать только под цыплят.
— А вы представьте себе, что мы разводим цыплят, — сказала я.
Теперь засмеялась фуфайка.
— Речь идет только о государственных цыплятах. Но и это тоже оформляется: бумага, печать, накладные и прочее.
На нас уже смотрел весь двор, одна пилорама остановилась, и тонкий, черноусый человек в бараньей шапке и сапогах двинулся к нам, но вышедшая из конторы женщина — в овчинном тулупе, со строгим пучком волос на голове, в руках голубая пластиковая папка, — подоспела раньше.
— Вы откуда, товарищи?
— Рекомендательного письма от министра у нас нет, — сказал Дюла. — Мы хотим купить несколько мешков опилок, только и всего. Наберем, отмерим, расплатимся.
Женщина повернулась к фуфайке:
— Вы что, не объяснили им, товарищ Драбек?
Товарищ Драбек кивнул: как же, он все объяснил, — после чего женщина снова посмотрела на нас: в чем же тогда дело? Что нам непонятно? Затем громко сказала: