Фелисите Робер де Ламенне
Современное рабство
У наций древнего мира народа не существовало. Те, кого мы называем народом, были рабы. Являясь трудящимся сословием, они обрабатывали землю, исполняли обязанности домашней прислуги, занимались механическими ремеслами, иногда свободными искусствами, даже такими важными, как медицина. Свободный человек был членом государства, и в силу этого звания, он один только занимал государственные должности, управлял, судил или, освобожденный от всяких забот, кроме домашних, жил в праздности, если не на получаемые им доходы, то на счет государства, которое содержало граждан, неспособных прокормить себя.
Таким образом, свободный человек был или мог быть собственником, подчинялся только законам, имел право принимать участие в делах верховной власти и на деле пользовался этим — и все это составляло его отличительные черты. Раб, наоборот, продавался и покупался, как лошадь или вол, был собственностью господина, всецело зависел от его воли, сам же не мог иметь своей воли, был орудием, вещью, так как, в силу повсеместно действовавшего в то время права, он был лишен имени, был безличен, почему и до нашего времени сохранилось выражение: „человек без имени”, — что служит пережитком древнего рабства, сохранившимся в течение стольких веков.
Уничтожение рабства происходило чрезвычайно медленно, почти незаметно для глаз, но не следует думать, чтобы освобождение было когда-либо полное. Остатки рабства сохранились даже в самых недрах передовой христианской цивилизации. Это мы ясно увидим, когда перейдем к рассмотрению современной эпохи. Первым шагом к освобождению было лишь только легкое видоизменение рабства. Крепостной (фактически он и теперь еще населяет часть Европы) отличался от древнего раба только немного менее сильной личной зависимостью. Религиозный брак создал ему семью, а это много значило: ведь римские плебеи боролись в Риме, желая добиться этого права. Хотя он был прикреплен к земле и вместе со своим семейством представлял собственность господина, тем не менее слабые зачатки собственности, правда, очень непрочной, были совместимы с его положением, постепенно улучшавшимся под влиянием общих нравов и, так сказать, глухого произрастания идей, в которых эти нравы коренились. Если в нем еще не уважали человеческое достоинство, то, по крайней мере, признавали его. Рабство изо дня в день становилось все более противоречивым. Эта перемена, почти незаметная, заключала в себе всю будущую судьбу человечества.
Крепостное право первоначально простиралось даже на жителей городов, где скоплялось промышленное и торговое население. Нужда, которую феодалы имели в этом населении, польза, извлекаемая привилегированными классами из его работ, средства, которые его богатство, трудное для захвата без истощения источника его, доставляло ему для приобретения за деньги льгот, — предмета его пылких желаний, — все это изменило мало-по-малу положение города прежде, чем началась та упорная и славная борьба, плодом которой было освобождение общин. Да, свобода должна быть завоевана, никогда она не даруется добровольно; — и замечательно, что повсюду она первоначально была завоевана великодушными усилиями ремесленника, всегда первым ее превозглашавшего, добывавшегося ее, жертвуя за нее своей жизнью.
Эта революция — так как это была действительная революция и при том более великая, чем можно было тогда подозревать, — создала собственно третье сословие. Так как взаимное отношение различных классов изменилось, то и слово „народ“ получило иное значение. Находясь на самой низкой ступени общества, народ представлял из себя неподвижное основание, выносившее всю тяжесть остальных слоев его. Лишенный всяких прав, он видел над собой только господ, — и все его обязанности сводились к абсолютному долгу слепого послушания. Одна только религия возвышала его, хотя и в другой области, и только ей, а именно христианству, он обязан тем, что мог мало-по-малу выбраться из этой бездны унижения. Христианство, ведь, объявило его сыном Бога, братом Христа, по благодати и по природе своей равным его притеснителям — и это противоречие между религиозной верой и общественным положением невольно влекло или к изменению социального строя, или к тому, чтоб отрешиться от религиозного его верования. После учреждения общин, породившего буржуазию, и по мере того, как после беспрерывного, хотя и медленного процесса освобождения, крепостничество исчезало, образовалось в недрах феодальной системы новое распределение. Нация распалась на благородных и на простолюдинов и это различие продолжало напоминать по действительному положению вещей древнее рабство, несколько видоизменённое, но не уничтоженное и только иначе называемое. Действительно, в основе социальной организации существовала основная черта рабства — явное подчинение одной части народа господству другой.