А если ваша верховная власть признана неотчуждаемой и неуничтожаемой, то на каком основании, под каким предлогом можно оспаривать у вас пользование ею? Это значило бы в одно и тоже время признавать ее и отвергать, это значило бы сказать народу: „Ты — повелитель, мы признаем это, ты — властелин по праву; но этим правом, которое принадлежит тебе, которое мы признаем за тобой, ты будешь пользоваться лишь поскольку мы захотим тебе это позволить.“
Кто говорит таким языком? Кто делает себя абсолютным, независимым судьею ваших требований? Депутаты? Но кто такие эти депутаты, если это не люди вами избранные, не ваши уполномоченные? Если они не исключительно эти люди, то кто же они такие? Если они не посланы вами, то кем? Каково их происхождение и от кого они получают свои полномочия?
Пусть они вам это объяснят. Их долг быть вашими представителями, их обязанность узнавать ваши желания, вашу верховную волю для того, чтобы, согласно установленному порядку, обращать их в законы, Иначе они были бы вашими господами, а ваша верховная воля превратилась бы в полное подчинение.
Итак, когда вы хотите объявить им прямо свою волю в форме, придающей ей характер законности, то они не имеют права даже рассуждать, они должны только повиноваться. Если не признавать этого, то будет только организация без принципа, управление без разума, бесконечный произвол, тирания многих или одного.
Как ни очевидно ваше право, тем не менее можно и даже должно предвидеть отчаянные попытки ускользнуть от его следствия, должно предвидеть возможность сопротивления народных представителей народу. Все возможно и все это случалось. Что же делать в таком случае? спросите вы.
В таком случае вероломный представитель, сам сорвав с себя полномочия, стал бы на сторону, противоположную нации. Заметьте, что я говорю нация, а не одна только какая-нибудь часть, представляющая, быть может, меньшинство нации. По этому предположению, представитель, не получая более от нации полномочий, законно не обладал бы властью. Его постановления, вследствие этого, не имея значения, не обладали бы обязательной силой. Правительство прекратило бы свое существование, власть отсутствовала бы, — и нация, вынужденная позаботиться о своем сохранении, решила бы все сама, и, благодаря жизненному инстинкту, сделала бы все, что потребовал бы ее верховный интерес.
Если бы установлено было когда-либо несогласие между нацией и ее представителями, которые в таком случае перестали бы уже быть ими, то нация с величественным спокойствием, без всякого насилия — в котором она не нуждается, взяла бы обратно пользование вверенною ею верховною властью и протестовала бы против взбунтовавшейся власти отказом платить налоги.
Народ! Вот твое право и твой долг: твое право, ибо кто имеет права без тебя располагать тем, что принадлежит тебе, обременять тебя налогами, которых ты не разрешал и не мог разрешить, без милосердия и сострадания выкраивать для тебя право оставаться в политическом рабстве. И твой долг, — так как первая обязанность быть и оставаться человеком, — отвергнуть рабство, лишающее разумное существо его личности и ставящее его даже ниже животного.
Нельзя оспаривать право отказа в уплате налогов правительству, находящемуся в открытой борьбе с нацией, так как, если нация единственный, истинный и законный властелин, то может ли кто ставить себя выше ее, противопоставлять ее воли другую волю и говорить с ней, как ее властелин? Может ли кто-нибудь сказать ей: преклонись перед моим законом, перед моим высшим безусловным велением.
Если существующее правительство признает верховную власть нации, то оно должно повиноваться тому, чего хочет нация, если же оно отрицает ее, то в таком случае нация может и должна защитить свою верховную власть, т. е. свою жизнь против покушений на нее со стороны правительства.
Итак, в принципе, право отказывать в налоге, соответствуя праву разрешать его, неоспоримо. Его признавали в Англии при Карле I, во Франции во время реставрации. Это в то же время простейшее требование здравого смысла и настоятельная необходимость в некоторых случаях.
Но, быть может, нам скажут, что праву можно противопоставить силу. Правда, всякое преступление возможно. Но тогда это не был бы уже один из тех споров, которые разрешаются только разумом, а был бы вопрос силы, и правительство, в порыве умопомрачения поставившее такой вопрос, подчинилось бы, бесспорно, всем последствиям такого безумного решения. Нет, конечно, недостатка в примерах, показывающих нам, какова сила правительства сравнительно с силой народа; в этом отношении можно быть вполне спокойным.