Эта очень верная, но незаконченная картина положения народа в стране, прославленной своею цивилизацией, либеральным духом, мягкими и человечными нравами. Относительно отправления правосудия гражданский строй представляет еще более оскорбительное неравенство, доходящее часто до притеснения. Так, во всем, что касается личности; какая суровость к народу и какая легкая снисходительность к богачу! При малейшем намеке на преступление бедного пролетария отрывают от труда, кормившего его семью, его не выпускают под залог, так как ему негде взять его. Его прямо бросают в тюрьму, нисколько не заботясь об участи его старухи — матери, жены и детей. Там в этой тюрьме, в атмосфере, насыщенной грязью и развратом, среди отбросов общества, он с тоскою считает дни, проводимые им в разлуке со своими близкими. Он представляет себе их слезы, страдания, мучительную тоску; он слышит ночью в лихорадочном бреду крик каждого из них: „я голоден“. — И когда, признав его невинным, ему скажут: „ступай“ — то он выходит из тюрьмы с разрушенным здоровьем и погубленным будущим. Но какое до этого дело составителям и применителям законов?
Мы говорим тут об обыкновенном порядке судопроизводства; в политических же делах совсем другое. Прежде всего принято в законе за правило, что некоторые лица по рождению и званию своему поставлены выше закона и не подчинены ему; каковы бы ни были их поступки, они не подлежат никакому суду, никакому наказанию. Таким образом, часто обвиняемые в таком же преступлении, как и простые граждане, и даже будучи главными виновниками, они освобождаются без суда, тогда как их подчиненные строго наказываются.
Неравенство не останавливается на этом. Сейчас мы увидим его крайнее проявление. Разразится ли восстание, нужно ли власти, для поддержания своего падающего могущества, устрашить палату и страну каким-нибудь заговором, устроенным самим же правительством, горе тогда пролетариям! Под самым ничтожным предлогом или совсем без всякого предлога, лишь в силу предупредительных мер, вырывают их из мастерских, скучивают в тюремных камерах, лишенных воздуха и света, где их силы быстро тают за отсутствием достаточной и здоровой пищи и вследствие раздражения, возникающего у них от бесчисленных прижимок, от тысячи нравственных и физических пыток, умело скомбинированных, чтобы ослабить сильное тело и сломить мужественную душу.
В конце-концов, всё-таки, приходится большинству из них, не погибшему от мучительных притеснений, открыть двери тюрьмы, где каждый день разрушалось их здоровье и временами мутился разум. Быть может, вы думаете, что судьи, которым все эти пытки, без сомнения, заранее известны, поторопятся ускорить следствие, приговор и, что, чем торжественнее будет суд, тем больше он выкажет стремлений загладить несправедливость такого возмутительного заключения? Если Вы так думаете, то разочаруйтесь. В то время, как на влажной соломе правительственных тюрем или в кельях подземных тюрем, которые неразумная и жестокая филантропия окрестила названием исправительных келий, несчастные в продолжение всего своего бесконечного сиденья постоянно бередят свои раны, их благородные судьи уезжают на шесть, на семь месяцев отдохнуть в деревню или провести свой аристократический отпуск в зеленеющих парках своих замков, или в тенистых веселых виллах. Если бы узник был человек из их среды, по своему происхождению, положению и имуществу, если-б он принадлежал к числу тех, которых называют высшими классами, посмели ли бы они тогда так продлить его предварительное мучение! Тогда они припомнили бы постановления закона, или, за неимением его, нашли бы, что человечность говорит еще более мощным и святым языком. Но разве пролетарий не человек? Да, но не для вас, великие и могущественные вельможи, владельцы крепостных, не для вас, гордые рабовладельцы!
Какова бы ни была его нищета, тем не менее может случиться, что и у него есть какие-нибудь имущественные интересы, которые ему приходится защищать, или ему может быть причинена несправедливость, которую нужно исправить, словом, случается, что ему нужно прибегнуть к покровительству судебной власти. Закон, в этом отношении равный для всех, предоставляет ему это право. На деле же это обращение к помощи суда для него совершенно, недоступно в силу других законных постановлений, так как дело его пустое, это дело бедняка, быть может, всего в несколько рублей, но от этих рублей зависит его существование, это насущный хлеб, а между тем издержки судопроизводства до такой степени велики, что правосудие сделалось для него почти недоступным. Поэтому если бы даже он и выиграл свое дело, по приговору судей, то потратил бы гораздо больше. Он большею частью вынужден молча терпеть несправедливость и на людей приносить жалобы одному Богу. Еще пример неравенства: умирает богатый, казна берет причитающуюся ей часть наследства и какова бы ни была этачасть — наследники выплачивают ее легко, без особенного сожаления, так как их доля еще достаточно велика. Долгим трудом, при стечении благоприятных обстоятельств, благодаря строгой экономии, иногда удается пролетарию сделать кой-какое сбережение, единственное богатство, которое, он, умирая, может оставить своим. Не думаете ли Вы, что они воспользуются им, что вдовы и сироты не будут совершенно лишены первых необходимых средств к существованию? Увы! Не так обстоят дела в нашем обществе! Является представитель казны, составляет протокол, ведет процесс и неизбежные издержки пожирают все наследство, священный плод труда бедняка.