Но вот нечто еще более неслыханное и чудовищное.
К судье приводят человеческое существо, истощенное, изнуренное и худое, наготу которого едва прикрывают грязные лохмотья. „Вас, говорит ему судья, встретили протягивающим руку за милостыней“ или „Вас захватили спавшим ночью на улице“. Человеческое существо слабым голосом объясняет, что, не находя работы, или будучи, вследствие преклонного возраста и болезни, неспособным к труду, он вынужден был или умереть, или просить милостыню; что, не имея никакого убежища, ни родных, ни друзей, у которых он мог бы найти себе приют, он от истощения и усталости упал на улице. „У Вас нет убежища“. говорит судья: „закон предвидел такой случай; в его глазах Вы виновны в бродяжничестве. А нищенство и бродяжничество караются тюремным заключением. Недавно тряпичник, славный июльский боец, обвиненный в том же непростительном преступлении, сказал судье: „Я тогда во время этих трех дней, тоже проводил ночи на улице — и меня не называли бродягою“.
Если бы Христос жил теперь среди нас, полицейский оскорбил бы Его своим грубым прикосновением, а суд обвинял бы в бродяжничестве, так как Сын Божий не имел камня, на котором бы мог преклонить свою голову.
Таким образом, голод ставит пролетария в безусловную зависимость от капиталиста. Для пролетария нет никакого обеспечения личной свободы, и защита его интересов против несправедливости невозможна; для него нет часто даже никакой возможности передать своей жене и детям жалкий остаток небольшого имущества, нажитого им в поте лица; а когда немощи и старость лишат его сил, то на белом свете не найдется для него даже жалкого скромного уголка земли, где бы он мог спокойно умереть. Просит ли он у проходящих кусок хлеба, — за этим следует — тюрьма. Сядет ли, истощенный голодом, вечером у тумбы — опять тюрьма.
Мы еще раз спрашиваем, рабство ли это? Да или нет? И, если обращать внимание лишь на действительное положение рабочего, а не на право, признанное за ним, но на деле нагло нарушаемое, то кто не предпочел бы ему древнее рабство?
Одним из отличительных признаков рабства, как мы уже видели, было лишение всяких гражданских прав, всякого участия в управлении, в администрации и в общественных делах, лишение всякого рода участия в коллективной верховной власти. Иначе и быть не могло, ибо верховная власть есть результат ассоциации, в которую каждый вносит свое право и сохраняет его там под взаимным обеспечением прав всех, она вытекает из прирожденной власти над самим собой, из свободы, из самостоятельности человеческой личности, и потому отрицание одной ведет логически к отрицанию другой в теории и на практике. Раз нет верховной коллективной власти, нет индивидуальной свободы — нет и верховной власти. Эти два выражения заключаются одно в другом и необходимо порождаются одно другим. Доказательство того у нас на глазах. По мере того, как умножаются попытки задавить свободу, по мере того, как мы погружаемся в рабство и возрождается произвол, возникают вместе с тем и учения, основывающие право на грубой материальной силе или на мистических и философских отвлеченностях, которые сводятся в конце-концов к той же материальной силе, словом, пытаются тысячами различных правых и неправых способов поколебать спасительный и, к счастью, неуничтожаемый принцип верховной власти народа. Этот принцип, конечно, стараются затемнить, уничтожить, если это возможно, т. к. имеется полное основание опасаться его; действительно, если допустить его, то тотчас же и выяснится, что наше общество покоится на несправедливом нарушении основного права всякого истинного общества. Действительно ли народ пользуется верховной властью? Если нет, если он не принимает никакого участия в управлении общими делами, в заведывании интересами, ближе всего касающимися его, то политически он остается рабом.