— Господи, неужто обиделись, пан доктор?
— Нет. Какие могут быть обиды. До свидания, маэстро. Спокойной ночи, пани Шустрова.
Кофе он не допил.
Войтех Матейка потер маленькие руки:
— Ну и завелся он сегодня…
— Милый Войтех, — вздохнула Марта Шустрова, — я столько лет знаю вас и ваше доброе сердце, и мне просто не верится, что вы можете быть таким язвительным.
Матейка отрицательно покачал головой.
— При чем тут язвительность? Я ведь не шучу. Порой я совершенно серьезно подозреваю, что Медек и Рамбоусек спелись. Только вот не пойму для чего? Зачем это Медеку? Ради денег? Они ему не нужны. Рамбоусеку — ради славы, это точно. Тут сомнений нет. Я его знаю с детства.
— Он весьма милый человек.
— Кто? Доктор?
— Нет. Пан Рамбоусек.
Матейка рассмеялся:
— Из всех живущих здесь, наверно, вы одна способны сказать такое. Да и то лишь потому, что вы безгранично доверчивы. И удивительно добры. Нет, правда, милая Марта: Рамбоусек — зловредный, корыстолюбивый старикашка. Но это между нами. А вообще-то, как вы знаете, я везде говорю о нем только хорошее. Мало ли на свете дураков, еще истолкуют превратно. Кстати, у вас не найдется… каких-нибудь таблеток? Сейчас, летом, так резко меняется давление. Вчера после грозы… Мне что-то очень не по себе. Творчество убивает мои нервы, милая Марта. Для меня это тяжкий труд, он губит мое здоровье.
— Разумеется, найдется, милый Войтех. Для вас всегда.
— Конечно, конечно. Это не просто фраза. Я понимаю… Марта, вы ведь знаете, о чем я мечтаю… Я понимаю, вам не легко. Дом нуждается в ремонте, и вообще… А я — один как перст. К тому же…
— Нет, не продолжайте. Не сегодня. В такой прекрасный вечер…
Он помассировал веки.
— Простите за бестактность, — поспешно добавила она. — Лучше я вам сыграю. Хорошо?
Матейка широко улыбнулся:
— Буду вам признателен.
Она села к роялю и опустила крупные руки на клавиши. Играла по памяти, Моцарта. Отчеканивала ноту за нотой, не по-женски педантично и точно. И очень уверенно.
Она тащила его за собой. Он спотыкался на крутых каменных ступенях. В лунном свете верзила Гаусер походил на смешное привидение, которое безумно боится войти в чужой замок.
Лестница вела из парка во внутренний двор.
Она остановилась, настороженно оглядываясь. Нигде ничего подозрительного. Лишь в восточном крыле на верхнем этаже тускло желтело несколько окон.
— Ду́хи? — прошептал он, указывая на них.
— Эрих Мурш в своем запаснике. Пойдем. Смотри-ка, у Калабовых темно. И Рамбоусек тоже спит.
— Откуда ты знаешь?
— Свет пробивался бы в щели.
Они пересекли двор, и девушка открыла дверь прямо напротив лестницы.
— Моя комнатка, — прошептала она. — Погоди. Я задерну занавеску… — В комнате было темно, хоть глаз выколи, но она двигалась быстро и уверенно. Зажгла маленькую лампу. — Моя убогая комнатка…
Комната и впрямь выглядела убого, а поскольку в ней жили только летом, воздух был застоявшийся, несвежий.
— Твоя затхлая каморка…
— А кстати, каморка что надо, — заявила Ольга Домкаржова, которая в сезон работала в замке экскурсоводом. — Даровая комнатка для неимущей студентки. А пану доктору, может, больше приглянулись княжеские покои наверху?
— Само собой, — заметил Гаусер. — Ох, Оля, пить хочется… Хоть простой воды…
Умывальник был возле двери. Он пустил воду и стал пить прямо из крана. Весь забрызгался, принялся вытирать лицо.
— В самом деле, а почему бы не в постели княгини? Ты ведь побоишься, Оленька.
— Чего?
— Что она придет к тебе ночью!
— Как бы не так!
— Ясное дело, побоишься. Или струсишь, что кровать проломится. Она небось вся прогнила.
— Нет.
— Да ну? — Он удивленно склонил голову. — Откуда ты знаешь?
— А вот знаю, — тряхнула она головой. — Знаю! Ты сам струсишь!
— Нет!
— Струсишь.
— Идем проверим!
— Сейчас?
— Сейчас. Пошли!
— Нет, сегодня нельзя, — возразила она. — У меня нет ключа. Он в канцелярии. Давай завтра, ладно?
— Идет!
Ясная, светлая ночь. Все вокруг — в лунном серебре.
У переезда уныло мигал синий огонек. Давно прошел последний поезд, следующий не скоро.
Фары приближающейся машины были видны издалека. Она медленно ползла по извилистой дороге к шлагбауму. Переваливая через рельсы, зловеще сверкнула хромированной сталью, на черном лаке отразились лунные блики и синий сигнальный огонек. Черный брезентовый верх был опущен, виднелся силуэт водителя, нажавшего на газ.