— Ему тоже прийти? Он должен сегодня ехать снимать.
— Никуда он не поедет. Потому что в одиннадцать в редакцию придет некий капитан Экснер. Потолковать с вами.
— Ну и ну! — удивился Поган. — А что ему надо?
— Я этого не знаю, мой мальчик, — сказала Таня Врабцова с ядовитым спокойствием. — А вот вам бы знать надо. Привет!
— Но…
Она решительно положила трубку, потому что знала: информация все равно от нее не уйдет; она лишь отдалила сладостный миг познания.
Он сидел за низким столиком у окошечка, выходившего под арку, скромно, как бедный странник в людской, пил из кружки теплое молоко и закусывал рогаликом. Вера оставила его в одиночестве ненадолго — ровно настолько, сколько нужно, чтобы вытереть забрызганные ноги и сменить туфли.
Властимил Калаб, очевидно, привык завтракать один.
— Надолго к нам?
— Даже не знаю, — Экснер был рад, что не приходится все время только лгать. — На несколько дней наверняка.
— Когда они уедут, будет спокойнее.
— Конечно. Конечно.
Она уселась в кресло, спиной к окну. Во внутреннем дворе из старых водосточных труб хлестали потоки воды.
Она закинула ногу на ногу, сложила руки, и Экснеру сразу показалось, что канцелярия — самое уютное место на свете.
За окном под аркой свистел ветер.
Капитан напустил на себя задумчивый вид. Потом покачал головой.
— Некстати я приехал. Тут случилось несчастье… Говорят, пожилой был человек?
— Вы имеете в виду Рамбоусека?
— Вероятно, кто-то его ненавидел?
— Знаете, — она снисходительно улыбнулась и сказала тоном человека, умудренного жизненным опытом, — я думаю, это из-за денег.
— А у него были деньги?
— Наверняка. Как слесарь Рамбоусек зарабатывал не много. Но он был мастер на все руки; рядом с манежем у нас есть столярная и слесарная мастерская. Там он делал левую работу и кое-что для нас, для замка. По счетам. У него было разрешение национального комитета. Ну и сапожничал.
— Сапожничал?
— Сначала только сапожничал. Раньше у него была мастерская. Возле площади, как идти к мельнице; может, вы там уже были…
Он усердно кивал, набив рот.
— Иногда и обувь шил. Знакомым. Треногий табурет стоял у него в слесарной мастерской. Мне он в прошлом году сшил зимние сапоги. По картинке из «Бурды». Сказал: «Для смеха, вдруг разучился».
— Ну и как?
— Очень удачно вышли.
— Человек был, значит, весьма работящий.
— Он не умел сидеть сложа руки. Ну и время от времени продавал какую-нибудь из своих странных картин. Некоторым нравились и его пучеглазые чудища. Я лично от них не в восторге.
— Я ни одного не видел.
— Он выреза́л их из дерева. Вот такие большие. У него дома их уйма. Если вам разрешат, загляните туда. Может, и у доктора Медека что-нибудь есть, он прямо молился на Рамбоусека.
— Кто же мог это сделать?.. — размышлял Экснер.
— Арестовали Коларжа, лесоруба, пан доктор. Все знали, что он не выносит Рамбоусека. Старика ведь вообще мало кто любил. Коларж мог бы это сделать только спьяну. И то скорее в пивной, чем в лесу. Хотя… кто знает. Деньги ему нужны всегда, потому что они здорово пили…
— Кто? Коларж и Рамбоусек?
— Нет. Коларж и его сожительница. Они живут за мельницей. В ее лачуге.
— Значит, выяснить будет трудно, — вздохнул он.
— Еще бы. Кстати, у старика есть сын. В последнее время он иногда приезжал. А жена от Рамбоусека сбежала, говорят, сразу после свадьбы.
— Ну и ну, — заинтересованно произнес Экснер, — а почему?
— Не знаю. Мы здесь всего восемь лет. А она сбежала лет двадцать назад.
— Почему же от трудяги Рамбоусека, — рассуждал Экснер, который в это утро, вероятно, под влиянием погоды, неважного завтрака и сонливости то и дело разглагольствовал, как этакий философ-самоучка, — почему от него, человека, работавшего не покладая рук и, наверно, жившего размеренной жизнью, сбежала жена?
Вера засмеялась.
— Какой образ жизни он вел тогда, я не знаю. А сейчас — очень размеренный. Пил мало, только и знал работу. Одно плохо, — сказала она опять тем же тоном — тоном женщины, которая выше всякой грязи и низостей мира, — болтлив был. Страшно любил спорить. Только с ним никто спорить не хотел. А его хлебом не корми — дай поболтать.
— Вы наверняка так и поступали, пани Калабова, — сказал капитан Экснер с видом человека недалекого и самонадеянного.
— Конечно. Он ведь как ребенок, его нельзя было принимать всерьез.
— Стало быть, Рамбоусека считали ворчливым и злым старикашкой, — грустно улыбнулся капитан Экснер, — видели в нем скупердяя, у которого денег куры не клюют.