Группы туристов бродили там, ожидая, когда подойдет их очередь посмотреть охотничьи трофеи последних владельцев замка, полюбоваться картинной галереей, коллекцией оружия, а главное — уникальным поясом невинности, единственным в Центральной Европе. Ну а пока, чтобы скоротать время, они фотографировались на фоне пушек и каменных оленей.
Женщина закрыла машину и вошла под арку. Белая юбка и тесная красная блузка плотно облегали ее тело, натренированное гимнастикой и суровой диетой.
Она подошла к окошечку кассы, где продавались билеты, проспекты и сувениры.
— Добрый день, пани Калабова. Не знаете, муж в замке?
Вера Калабова, жена управляющего замком, подняла ресницы и во все глаза уставилась на свою собеседницу — не женщина, а выставка хромированных украшений.
— С утра был здесь. А перед обедом ушел, пани Медекова.
— Спасибо. До свидания.
— Прощайте, пани Медекова. — Вера Калабова улыбнулась, сверкнув все еще красивыми зубами. Причем улыбка была снисходительная — ведь ее превосходство было очевидно, и потом она была моложе на добрых пять лет.
Красный «фиат» вернулся на центральную площадь, снова проехал мимо парковой ограды, сразу за площадью свернул налево и остановился перед небольшой виллой. За домиком подымался склон парка, наверху среди деревьев виднелся летний павильон в стеклянная стена оранжереи — в ней отражалось сейчас голубое небо с тающими белыми облаками.
Калитка была заперта. Женщина позвонила, звонить ей пришлось долго, пока наконец в открытом окне мансарды не появился лысый мужчина; он моргал заспанными глазами на ярком свету летнего дня.
— А-а, это ты, — проговорил он. И исчез.
К калитке он вышел в трусах и шлепанцах. Шел торопливо, так что его живот, очень белый по контрасту с заросшей грудью, колыхался.
— Что это ты вздумала ехать сюда, ведь я…
Она только махнула рукой.
— Страшно хочу пить. Я совсем без сил. А ты разгуливаешь тут в таком виде? На глазах пани учительницы? Хороша реклама, нечего сказать.
— Подумаешь! Лето ведь…
И он, сгорбившись, затрусил следом за ней.
Войдя в комнату, она сбросила туфли, принялась снимать с себя хромированные побрякушки, расстегнула панцирем стягивающую блузку и тесную юбку. Отшвырнув туфли в сторону, повалилась на диван. Со вздохом оперлась о стену, расслабилась — и постарела еще лет на пять. Пудра и грим были уже бессильны в борьбе с морщинами и потом.
— Вот черт, — сказал доктор Медек, появившись на пороге, — ума не приложу, чего это она сегодня закрыла внизу…
— А в чем дело?
— Да там в холодильнике у меня все питье.
— Этим ты хочешь сказать, что здесь у тебя вообще ничего нет?
— Вода из крана…
— Ну, знаешь, Яромир!
— Может, пойдем куда-нибудь, в погребок или…
— В замок.
— Ну да, хотя бы в замок.
— Я только что оттуда. Превосходная идея! Великолепная! Сегодня! В воскресенье! Там яблоку негде упасть. Слушай, Яромир, оденься и сбегай купи чего-нибудь… Вот ключи от машины. Кстати, а где твоя машина?
— Я поставил ее на соседней улице. В тень. Что ты будешь пить?
— Что угодно, лишь бы холодное.
— А есть?
— Есть не буду.
— Ты не останешься?
— Нет.
— Но… я же тебе писал…
— Это мы еще обсудим. А сейчас я хочу пить. — В ее тоне слышались двойственные нотки: капризного ребенка, не вполне уверенного в себе и прикрывающего боязнь грубостью, и женщины, привыкшей командовать в семье.
— Ну и люди, — сказал управляющий замком Калаб, заглядывая в окно канцелярии, — будто стадо слонов. Ты случайно не видела Рамбоусека?
— Нет. — Пани Калабова отсчитывала билеты руководителю экскурсионной группы, который чуть не весь протиснулся в окошечко, глядя на ее руки. — С утра не видела.
— А утром?
— Тоже.
Калаб подергал усы, отошел от окна и стремительно распахнул дверь канцелярии.
— Давай я сам отпущу билеты, — сердито сказал он. — Сколько вам надо? Двадцать два?
— А в чем дело? — спросила Вера с невинным видом.