плешь, но который ничего путного еще не добился. Разве что участвовал в какой-нибудь выставке фотолюбителей. Мотается по республике, выискивает красивых женщин — пловчих, баскетболисток, гимнасток, женщин, занятых на производстве, и домохозяек, героинь труда и однообразного кухонного быта, который не поколеблет даже столь выдающееся событие, как появление мамочки «в газете», но прежде всего — женщин и девушек по возможности обнаженных, красавиц, королев красоты. Интерес Каласа к Фляшке подстегивался еще и догадкой, что тот приторговывает изображениями голых девиц. Он, видно, и не женился-то из страха перед слабым полом, слишком уж хорошо его изучил. Но вот как истолковать эпизод с Алисой Селецкой? Свое посещение Фляшки Калас считал правильным, безусловно удачным шагом. Не только потому, что именно благодаря этому посещению он догадался, кто такая эта Алиса. Интересно, какую мину состроит доктор Карницкий, когда он тихонечко шепнет ему, что его будущая сноха склонна заводить побочные знакомства и охотно выставляет свои нежные крепкие груди напоказ сладострастным линзам фотообъективов. По природе Калас был не зловреден, а потому только посмеивался про себя, представляя, какое лицо было бы у старого адвоката, как бы он побледнел и пришел в ярость. А может, он все это знает? Может, ему известны и какие-то взаимоотношения между Фляшкой и Алисой? Между Алисой и Збышеком… Между Збышеком и Фляшкой… А что, если в этой цепи взаимосвязей найдется место и для Беньямина Крча? И для Игора Лакатоша? И для Игнаца Джапалика? Все они так или иначе друг с другом знакомы, то есть прямо или косвенно могли быть чем-то повязаны. Разумеется — всего лишь могли. А может, и были? Но чем? Всего лишь приятельскими отношениями? Или общей заинтересованностью в смерти Бене Крча? Нет, это неправдоподобно, ведь Крча не убили… Кто-то его только оглушил. Но и это не мелочь — удар по голове… Остальное довершил случай, так что о предумышленном убийстве говорить не приходится. Если исходить из доказанных фактов, то Любомир Фляшка наедине с Беньямином Крчем не оставался. Если исходить из доказанных фактов… Но ведь все произошло за каких-нибудь несколько минут! Тем не менее Якуб Калас считал, что репортер просто ушел из дома Крча, как только понял, какой ужасный погром там учинил. Интереснее другое — почему Алиса привела его именно к этому дому? И куда исчезла потом, когда вошла во двор? Куда? Отчего? Чем больше возникало вопросов, тем яснее становилось Каласу, что ему необходимо поговорить с «тощей мамзелью». Но он вспомнил, что красавица со своим будущим мужем в Польше, и расстроился. Еще один факт, побуждающий к размышлениям: такого не бывает, чтобы преступник отправился отдыхать. Правда, и на туристическую поездку в апреле мало найдется охотников! Разберись-ка тут… Игора тоже нет под рукой, а значит, пока что единственный, с кем я могу поговорить, — мой дорогой доктор, усмехнулся Якуб Калас и захлопнул блокнот. Про лейтенанта Врану Калас даже не вспомнил. Он был уверен (это вытекало и из рассказа Юлии), что тот сам ведет расследование, и чувствовал себя немного уязвленным тем, что Врана делал перед ним вид, будто вообще никаких шагов не предпринимает. Но, в конце концов, и в этом нет ничего особенного! С какой стати лейтенанту посвящать Каласа в свои служебные планы и намерения? Старшина на пенсии — для него рядовой гражданин, каких ежедневно встречаешь на улице тысячами. Он выпал из служебного механизма. Таков закон жизни, ее коловращения. Пусть закон этот несправедлив, он существует, и изменить его нельзя. Остается только подчиниться. Порой бывает жаль, что тебя уже списали со счетов, что твое место занято кем-то другим, возможно, даже более способным, но ничего не попишешь. Все, точка. Ты свою роль уже доиграл, Якуб Калас, труби отбой! Можешь, впрочем, еще поиграть в следователя, да только результаты твоих трудов никому не интересны. Ты действуешь на собственный страх и риск, теперь ты вроде частного детектива. Прежние коллеги и товарищи продолжают работать, пока не настанет и их черед. Потом они пополнят компанию таких же, как ты… Старая гвардия, резервный корпус пенсионеров! Сотни раз он говорил себе: «Давно пора смириться со своим положением. Радуйся, что сидишь дома, в тишине и удобстве», и все-таки… Даже самое незначительное происшествие на его прежнем участке, любое сколько-нибудь крупное дело, которым занимались сослуживцы, лишало его покоя. Думал он об этом или не думал, его одолевала тоска, чувство собственной ненужности боролось в нем со стремлением еще хоть что-нибудь в жизни сделать. Калас понимал всю бесполезность своих терзаний и все же упрекал себя, зачем с такой готовностью согласился на инвалидную пенсию. Может быть, стоило утаить болезнь или упросить, чтобы его оставили на службе, не пришлось бы теперь маяться от одиночества. Наверняка он встретил бы понимание и поддержку. Уж кто-кто, а начальник Милан Комлош поддержал бы его, нашел бы какую-нибудь канцелярскую работенку, назначал бы дежурить — словом, чем-то занял. Пенсия! Чего стоит мужчина, вышедший на пенсию, когда ему не стукнуло и пятидесяти? Да ведь он всем на посмешище! Вот и торчи теперь дома один, без дела.