— Послушайте, папаша, — спокойно заговорил Калас, — если вы пришли только затем, чтобы поучить меня уму-разуму, напрасно себя утруждали. Сединой я с вами еще не сравнюсь, это верно, но и я не хожу по свету с завязанными глазами. Выставляю я себя на посмешище или нет — мое дело, зря вы беспокоитесь о том, что вас не касается.
— А вот и касается! — Старик прицепился к последнему слову Каласа, даже глаза вытаращил от напряжения. — Еще как касается! Только ты ничего не желаешь понимать. Я про пана, а ты про барана!.. Конечно, выставь себя как угодно — мне и дела нет. Ты сам за себя в ответе: хоть на голове ходи! Хоть к черту в пекло лезь, но не через мой двор! Это бы тебе слишком дорого обошлось.
— Хорошо говорите, папаша, мудро. — Якуб Калас намеренно дразнил старика. — Однако я вас и правда не понимаю. Что попишешь: не понимаю, и все тут!
— Нy так я выложу тебе напрямик! — повысил голос Матей Лакатош. — Кое-кто мне уже намекнул, что ты треплешь языком насчет нашего Игора…
Ага, Игор! Значит, дело в Игоре! Слова старика Возмутили Каласа. Об Игоре он говорил всего с несколькими людьми. С председателем Джапаликом, с доктором Карницким и с Юлией. Ни при ком больше он даже имени Игора не упоминал. Откуда же старик знает, что он интересуется Игором? Только эти трое и могли ему сказать. Тут уместен вопрос: для чего? Кто из них имел на то причины? И, наконец, если такие причины и существуют, зачем старому Матею приходить к нему? Да еще домой! Кое-кто слишком болезненно относится ко всякому упоминанию о себе или о своих близких, слишком к этому чувствителен. Чувствителен, а может, боится?
— Если я кем интересуюсь, это тоже мое дело. — Якуб Калас всеми силами старался не сорваться. — Сам-то я знаю, зачем мне это нужно. А вы, уж простите, последний, перед кем стану отчитываться.
Матей Лакатош пропустил его слова мимо ушей.
— Еще раз повторяю, Якуб: дважды я обращался к тебе с просьбой, но ты ни разу не откликнулся. Слишком заважничал — не подступись, а все потому, что видишь не дальше кончика своего носа, прячешься за законы, только им и служишь! Теперь я пришел в третий раз, и опять с просьбой. Не думай, будто это доставляет мне удовольствие. Нынче ты невелика персона — и все же я тебя прошу. Как односельчанина. Не становись моему Игору поперек дороги! Ты ведь не детектив, а Игор не Аль Капоне! Надеюсь, на сей раз ты меня понял?
При упоминании о знаменитом мафиози Якуб Калас невольно расхохотался.
— Я рад, папаша, что вы перестроились на веселый лад.
Матей Лакатош с достоинством водрузил на белую голову шляпу и в упор посмотрел на Каласа.
— Ты, Якуб, совсем не такой дурак, каким притворяешься. И зря не относишься ко мне серьезно, попомни, это тебе еще аукнется! У меня, кроме Игора, никого теперь нет, этого я могу тебе не объяснять, и ты портить ему жизнь не будешь. Какой он был, такой был, все давно в прошлом. Нынче это человек на своем месте. А ты бы лучше взял мотыгу и потрудился. Глянь-ка: у тебя весь огород зарос бурьяном!
Каласа передернуло. Он чувствовал: в чем-то старик прав, очень он непростой и, пожалуй, вероломный человек, в поселке его не любят, но есть в его словах что-то пророческое, чего нельзя постичь разумом, что как бы обволакивает тебя, тревожит, беспокоит, точным словом этого не назовешь, но оно теребит, разлагает душу. Что ответить старику на его мудрые речи?
— Ничего, папаша, бурьян пойдет на корм кроликам, — ответил Калас и сам был недоволен, что не сумел ответить лучше.
А старик снова торжествовал:
— Кролики бурьян не жрут! Только заплывшие милицейские мозги могут такое сочинить!
Якуб Калас распахнул двери:
— Ладно, папаша, поговорили, отвели душу — и будет. Теперь идите! Идите, или мне придется вас выставить!
Матей Лакатош повернул к порогу:
— Ну, ну, потише, Якуб Калас! Не ты первый, кто готов глотку человеку перегрызть за правду.
— Ваша правда меня не интересует. Прощайте!
— Это ты верно сказал, Якуб. Прощай! В твоих же интересах! Не хочется думать, что и в третий раз я приходил к тебе зря.
— Думайте что угодно.
— Ты еще пожалеешь!
Якуб Калас не стал провожать гостя. Да разве это гость?! Явился сюда, чтобы брызгать слюной! Оставшись один, старшина долго не мог совладать с нервами. Его преследовало ощущение, что он вел себя неправильно, совершил какую-то ошибку, но пока еще не знал, когда и в чем. Мысль работала с натугой, злость на старика никак не давала сосредоточиться. Он разбавил вино содовой, сел к окну и стал пить. Матей Лакатош давно ушел, а он все еще не уразумел, когда совершил ошибку. Не в тот ли момент, когда заговорил со стариком враждебным тоном? Но разве он мог иначе? Ни с того ни с сего накинулся: треплешь языком насчет нашего Игора! Чихал я на его внука! Разве моя вина, что тот каждый раз вляпывается в какую-нибудь историю? Возможно, я подозреваю его в том, чего он не делал, но как не подозревать человека с такой репутацией, когда вдобавок к нему ведут все нити? Конечно, зря так грубо отвечал старику. Надо было спокойно выслушать его наглые нападки и вежливо с ним побеседовать. Да, надо было. Уж очень он любит своего Игора, меня это даже начинает беспокоить, а обычно меня беспокоят лишь подозрительные вещи. Старый козел словно бы держит своего внука в вате. «Внук! Внучок-голубок! Обыкновенный шалопут, вот он кто!» — ругнул про себя Игора Калас и не мог не признать, что завидует старику, хотя, по правде, завидовать тут нечему. Ведь у него остался только внук. Только он один. Наверняка дед так любит его еще и потому, что они немало пережили вместе. Да, немало хлебнули, можно сказать, по горло. Пока был жив Филипп Лакатош, сам он жил с женой в городе, а парень все время оставался у деда. Тот вроде был хорошим воспитателем. Да и деревенская обстановка шла парню на пользу. Но со временем все запуталось. Игору было лет четырнадцать, когда выяснилось, что в костеле он запускает руку в добровольные пожертвования прихожан. Поначалу священник, служка и звонарь сочли, что деньги понадобились ему на лакомства. Но когда потом его порядком потрясли, то под угрозой адских мук, а тем более исправительной колонии он наконец сознался, что большую часть денег отдает деду. Тут уж вмешалась милиция. Дозналась, что девочки от десяти до тринадцати лет ходят в их дом не только убирать, как сами они дружно твердили своим доверчивым мамашам, возвращаясь от доброго дедушки с шоколадкой или кульком конфет. Оказывается, старик заставлял их раздеваться и ходить по дому нагишом, а сам сидел насупясь на жесткой деревянной скамье и курил. Никогда ни к одной из девочек он не прикоснулся, по крайней мере так все они утверждали на следствии, и только потому не попал за железные ворота исправительно-трудового заведения, а отделался условным сроком. Правда, вынесению справедливого, то есть мягкого приговора кое в чем способствовал Филипп Лакатош, хотя ему вовсе не улыбалось вмешиваться в эту щекотливую историю. Но речь шла о его отце и в конце концов — о чести семьи. Из-за этих псевдоэротических «шабашей» в доме старика директор заготпункта забрал сына в город и уже воспитывал его сам. Однако не прошло и года, как Игор снова бегал в некогда богатом деревенском дворе Лакатошей. С тех пор он постоянно жил со стариком. Его нисколько не смущало, что люди поначалу обходили деда стороной и показывали на него пальцем, а позднее смотрели на старика, как на какого-то экзотического зверя в зоопарке. Пожалуй, он даже гордился дедушкой! Ну кто из его ровесников мог бы похвастать, что уже в четырнадцать лет видел сколько угодно голых девчонок и что за кражи в костеле ему угрожала колония для несовершеннолетних? Никто' Избыток преждевременных познаний и авантюрный, можно сказать, образ жизни плохо подействовали на мальчика: он легко срывался на брань, бывал с людьми зол и невежлив. Дед его за это поругивал, но в остальном они жили душа в душу.