— Я вас понимаю, дядюшка, — вздохнул лейтенант Врана, взял со стола папку, полистал бумажки, потом сказал: — Не спорю, вы правы. Вскрытие подтвердило: вмятина в черепной коробке от удара тупым предметом. Но удар мог быть и случайным, и с целью убийства — только, простите, это мы с вами обсуждать не будем. Тут разобраться нелегко. Прежде всего нужны доказательства, потом уже можно начинать разговор. Вот, дядюшка, и все, что я могу вам сообщить.
— Не бойтесь, лейтенант, — улыбнулся Калас, — я не воспользуюсь полученной от вас информацией во вред угрозыску. И в вашу работу соваться не стану. Но вы мне очень помогли! Вы даже не представляете, как помогли!
И они расстались. Лейтенант Врана недоуменно покачал головой. Участковый прослыл среди сослуживцев человеком угрюмым и строгим, а тут вдруг ведет себя точно клоун. Но что бы ни думал о Каласе лейтенант, с каких бы сторон ни судил о разговоре с ним, все равно получалось, что бывший старшина над ним потешается. Он не сердился. Знал, что положение у Якуба Каласа незавидное. Одиночество меняло и не таких людей, а рядом с Каласом целыми днями ни одной живой души. Вот и чудит, вот и колобродят в его голове всякие затеи. А вдруг его активность — отвлекающий маневр, который должен ввести в заблуждение следственные органы? Лейтенант Врана засмеялся над вздорностью пришедшей ему в голову мысли. Якуб Калас под подозрением! Скажи я ему это, его, пожалуй, хватил бы удар. Но как бы то ни было, чем больше размышлял лейтенант о Каласе, тем симпатичнее тот ему становился. «По крайней мере с этим „старичьем“ не соскучишься», — бодро подумал он. Выпил утреннюю порцию кофе — две с верхом ложечки на двести граммов кипящей воды — и приступил к допросу поездных воров.
9. Думаю, ты обо мне еще услышишь
Якуб Калас зашел перекусить в кафе-экспресс. За разрисованными окнами виднелось здание окружного отделения милиции. «Даже до службы в угрозыске я не дотянул, — укорял он себя, — неужто мне не по плечу было работать в этом здании?»
Вечно в участке или на улицах! Которые помоложе, отлынивали, как могли, а он добросовестно патрулировал — в жару, в дождь, в метель. Не засиживался, двигался больше, чем положено, и вот надо же — прилепился этот подлый диабет. Начальник Комлош чуть не лопается от жиру, раздобрел на кусищах пуншевого торта, пирожных наполеон и всяких там кексах, а преспокойно продолжает служить и здоров как бык!
Он запил ветчину чашечкой чая. Пакетик с сахаром бросил в пепельницу. Монголы пьют соленый чай, отчего бы и мне не пить хотя бы без сахара или сахарина? Горячая жидкость застревала в горле, но Калас выпил чашку до дна. Это был почти геройский поступок, Якуб и сам не понимал, за что так себя наказывает. А может, не наказывает, просто заливает горячим чаем печаль? Но о чем печалиться?… Беньямин Крч умер, вот и все. А что, если он умер именно потому, что сам вершил бесправие? Все это сложно, очень сложно. Законы упрощают жизнь, но ничего лучшего люди пока не придумали. Только законы да милицию. Якуб Калас никогда не любил Крча, никогда они не были близки, но уважение к закону и прежняя служба в милиции вынуждали его не сидеть сложа руки. За его стремлением докопаться до причин смерти Крча не скрывалось никаких сантиментов, никакой жалости. Этому чувству он не поддался даже в те дни, когда его покинула жена. Выстоял, хоть и остался один как перст. Человек многое может вынести, главное — иметь перед собой цель, не страшиться картины ожидающих тебя долгих, ничем не наполненных дней. Не случайно самое ужасное наказание — камера-одиночка. Ведь от одиночества всего шаг до безумия. Якуб Калас засмеялся: может, лейтенант и вправду думает, что одиночество дурно на меня подействовало! Что ты, браток! Голову на отрез не дам, но думаю, ты об мне еще услышишь!
Очень, очень хотелось Каласу самостоятельно найти убийцу.
10. На обнаженной натуре я не специализируюсь
Братислава так и сверкала весенними красками. Серо-черный асфальт, захваченный врасплох слепящими лучами солнца, быстро нагревался, мягчел, пружинил под ногами. Якубом Кал асом овладело нервное напряжение. Ему казалось, будто он бредет по болоту. Перешел на бетонированный край тротуара — неприятное ощущение не оставляло его. Городская суета действовала на нервы. Он представлялся себе неотесанным деревенщиной. «Постепенно становлюсь дикарем», — мрачно думал Якуб и сердился на себя. Вокруг сновали люди, все куда-то торопились, чужие, с серьезными минами, с модными прическами и бритыми застывшими лицами, никто ни на кого не обращал внимания, ни с кем не заговаривал. Город поднимался как на дрожжах, бродил, надувался гордостью, раздавался вширь, а ты, человек, скрючься в тени истуканов и истуканш, свои деревенские привычки преспокойно можешь повесить на гвоздь, дружелюбие и общительность здесь перевелись — до чего бы мы дошли, если бы каждый вступал в разговор со встречным-поперечным? Эти лица, эта бесконечно движущаяся масса безымянных людей раздражали Каласа, впервые в жизни захотелось что-нибудь этакое выкинуть — взять и окликнуть случайного прохожего: послушайте, соседушка, куда вы так торопитесь, что гонит вас по улице, какие-нибудь заботы, дела? Но ни с кем он не заговорил, даже не стал спрашивать адрес редакции, как-то все не решался. Долго блуждал по улицам, избегая встреч с надутыми снобами или разбитными студентами, которые то ли сами себе устроили, то ли и правда имели свободное расписание и заполняли в этот час все улицы. Он останавливался перед витринами, чтоб хоть немного успокоиться и отвлечься. Обувь, книги, сигареты, тонкое белье, мужские рубашки, дамские трусики, грампластинки, кондитерские изделия, сыры, вино, пиво, крепкие напитки, выставка плакатов, газеты, почтовые марки, лотерейные билеты… Мир практичных вещей, который служит тебе по мере надобности, ничем не угрожает, не скалит на тебя зубы, не выказывает к тебе равнодушия. Покупай! Были б только деньги! Как же сблизиться с людьми, преодолеть в себе — и в них — барьер недоверия, а то и заносчивости, неуважения?