В уме уже возникали другие догадки, строились новые версии, но времени сейчас для этого не было. Игра пошла ва-банк, я должен был все поставить на одну карту, но не открывать ее преждевременно.
— Согласен, съеду, — заявил я, стараясь быть как можно спокойнее.
Он посмотрел на меня из-под полуопущенных век, колеблясь, взвешивая мои слова. Столь быстрого успеха он, по-видимому, не ожидал.
— При одном условии, — добавил я.
Его тело напряглось, как перед прыжком, но он лишь выдавил:
— Каком?
— Отдашь мне долговую расписку от сорок пятого года.
— Ты что, спятил? Такой бумажки вообще нету.
— Есть. Подписанная твоим бывшим другом Фридрихом Мадером. Он получил тогда от тебя двух коров, свинью, причем супоросую…
Он слушал, не меняясь в лице. Надо его припугнуть! Иначе моя пуля уйдет в «молоко». Но где у него самое уязвимое место?.. Жадность! В расписке упоминались две овцы. Попробую-ка одну скрыть.
— …впрочем, свинья, кажется, была никудышная, — продолжал я.
На его висках набухли жилы.
— Она выкинула. Ни один поросенок не выжил. — Глаза его сверкнули негодованием.
— …затем он еще получил какую-то полудохлую овцу…
— Две лучших мериносовых, врун проклятый! — Смертельный испуг в его глазах сменился гневом.
Я его перехитрил. Этого он мне никогда не простит. Дожать, пока он не сменил тактику!
— …значит, две овцы, как ты сам признаешь. Далее — картофель, зерно, сено и кое-что еще. За что он получил это богатство по тем временам?
— За что, за что… Дурацкий вопрос. Он был моим другом.
— Почему же ты вдруг потребовал с него этот долг за день до его смерти?
— Такой был уговор: через двадцать лет.
— Ничего подобного… Для него это явилось полной неожиданностью… В расписке не было ни слова о сроке уплаты… Он мне сам сказал.
Я говорил не спеша, с многозначительными паузами, тщательно взвешивая каждое слово.
— Насчет срока уговор был на словах, мы вдарили по рукам при свидетелях.
— Так, так, на словах и по рукам! Да ты еще ни одной сделки в жизни не скрепил рукопожатием, все оформлял на бумаге; разве что кроме тех, где ты был должником и надеялся облапошить партнера… Когда ты собираешься предъявить Уле расписку?
— По-твоему, я должен выбросить свое добро на ветер? — В его взгляде затаился страх, как обычно, когда речь шла о деньгах и он опасался убытков.
— По мне, хоть на ветер. Так оно разумнее для тебя. Тем более что сделка была не совсем честной, скорее даже незаконной.
— Как ты со мной разговариваешь?! — вспылил он было, но, сделав над собой усилие, сдержался. — Хорошо, если ты непременно хочешь расписку, вычтем долг Мадера из твоей доли наследства.
Я расхохотался, громко, с издевкой. Пусть почувствует мое превосходство.
— Ну ладно, скажем, половину, раз уж это останется у родственников, — стал он торговаться.
Я пренебрежительно махнул рукой.
— Ни целиком, ни половину, ни четверть, ни одного пфеннига не заплачу тебе, Ты говоришь, Мадер тебе должен. Скажи, а на суде ты сможешь доказать свою правоту в этом деле? Ула не станет платить. Пожалуйста, подавай на нее в суд. Доказывай, опровергай мои свидетельские показания, которые я дам, разумеется, в пользу Улы.
Он сосредоточенно покусывал нижнюю губу.
— А как было дело с Коссаком, от которого тебе достался двор?
— Мой лучший друг.
— Лучшим был Фридрих Мадер. Значит, Коссак второй по счету. Может, ты и с ним поступил точно так же, как с лучшим?
— Мадер тебя настропалил.
— Ничуть. Есть еще кое-какие бумажки, там все подтверждается.
Он пытливо вглядывался в меня, прислушиваясь к интонациям, надеясь уловить малейшую неточность. Я держал себя так, будто разговариваю с совершенно чужим человеком о пустяковом деле. Его неуверенность придавала мне силы, а причина ее, как я догадывался, была в том, что он не знал, насколько мне известны его тайны. И чем больше он ошибется в своих предположениях, тем уступчивее будет.
— Когда переедешь?
— Завтра утром, если отдашь мне расписку сегодня, а лучше — прямо сейчас.
В глазах его отразились самые противоречивые чувства. Но это длилось недолго; вероятно, он уже почти решился. Лицо его сразу сникло, щеки обвисли. Он устало выбрался из кресла, отпер шкафчик, помедлил, открыл шкатулку и стал рыться в бумагах. Вот сейчас бы кинуться на него и вырвать все из рук. Нет, драться с отцом не стоит.
Крышка шкатулки захлопнулась. Звякнула связка ключей, которые отец всегда хранил в кармане. Отдаст ли он расписку? Пока вроде не собирается. Все еще ломает голову, как бы извернуться и сберечь деньги. Дрожащими пальцами расправив бумагу, он поднял ее словно глыбу, чтобы обрушить на меня. Держа расписку обеими руками, он следил, чтобы между нами сохранялась дистанция метра два. Я протянул руку, но он молниеносно отступил на шаг и покачал головой.