Когда он ступил на крыльцо, дверь сама отворилась, прежде чем он успел позвонить. Домоправительница выглянула в приоткрытую дверь и злобно сверкнула на него глазами.
— Что вам здесь опять понадобилось?
— Если позволите, я хотел бы поговорить с госпожой Николаи.
Ответом ему было язвительное покашливание. Не сказав больше ни слова, она проплыла по коридору через холл и поднялась на несколько ступенек, но вдруг остановилась, поглядела на Крейцера сверху вниз и сказала резким, пронзительным голосом:
— Госпожа Николаи совсем беспомощна. У нее не осталось ничего, кроме любви к мужу. Ради бога, помните об этом и проявите хоть немного великодушия, если, конечно, сумеете. А то вы так разговаривали с господином Николаи…
— Вы никак подслушивали?
— В этом доме я отвечаю за все, — сказала она, нимало не смутясь, — и, следовательно, должна знать, что здесь происходит.
Она повернулась к нему спиной и продолжала подниматься. В конце устланного ковром коридора она остановилась.
— Подождите, — буркнула она через плечо и исчезла за дверью. Спустя минуту она появилась вновь, знаками приглашая Крейцера войти, сама же вышла и закрыла за ним дверь.
Крейцер оказался в большой светлой комнате, которая служила одновременно спальней и гостиной. У стены стояла просторная супружеская кровать кремового цвета, застланная голубым стеганым покрывалом. По правую и по левую стороны кровати располагались многочисленные встроенные шкафчики с дверцами зеркального стекла. Изящный туалетный столик рококо возле дверей был сплошь уставлен флакончиками духов, пудреницами, тюбиками крема, серебряными расческами, щетками, флакончиками лака всех цветов, тушью для ресниц, пилочками и маникюрными ножницами.
У противоположной стены был уголок для сидения — софа и кресла, обтянутые желтым шелком и усыпанные фисташковыми подушками. На столике — ваза для фруктов и ваза для цветов с двумя розовыми антуриями. На низком книжном шкафчике между окном и балконной дверью тускло поблескивал экран телевизора. Дверь была распахнута, и занавески чуть заметно покачивались на сквозняке.
Никого не увидев, Крейцер остановился в нерешительности.
— Проходите, пожалуйста, — раздался высокий девичий голос. — Я на балконе.
Он прошел через комнату и выглянул на балкон. Деревянный балкон, затянутый со всех сторон парусиной, напоминал верхнюю палубу корабля. В шезлонге под зонтиком полулежала женщина, укрытая до пояса тонким шерстяным пледом. Она была изящная и маленькая, с шелковистыми каштановыми волосами и очень белой, почти прозрачной кожей. Нежные руки с темно-красными ногтями держали книгу. На вид ей можно было дать лет тридцать. Большие зеленые глаза миндалевидной формы сверкали живым блеском.
— Садитесь, господин Крейцер, — произнесла она, указывая на стул возле ее шезлонга. — Чем могу быть полезна?
— Несколько вопросов, госпожа Николаи. Я не хотел бы злоупотреблять вашей любезностью. Вы, вероятно, знаете уже, о чем речь.
— Да, Карла мне рассказала о вашем разговоре с моим мужем. Иногда она позволяет себе лишнее, но вы не должны за это на нее сердиться. Она так нам преданна, так преданна. Без нее мы бы пропали. — Она умолкла, положила закладку в книгу, а книгу засунула в плетеную подставку между журналами. При этом ярко вспыхнули аквамарины на ее золотом браслете. — А кроме того, не думайте, что вы злоупотребляете моим временем, — продолжала она. — Я очень много бываю одна и радуюсь каждому гостю, даже если он пришел по делам службы.
— Спасибо большое, вы очень любезны, — пробормотал смущенный, словно мальчишка, Крейцер.
Госпожа Николаи ошеломила его. Она выглядела совсем не так, как он ожидал, она напоминала Грету Гарбо в лучшие годы и говорила приятным голосом, в котором не было ни тени уныния или жалости к самой себе. Только если очень присмотреться, можно было увидеть две тонкие прочерченные болью линии от крыльев носа до уголков рта.
— Сигарету? — предложила она.
— Нет, спасибо, видите ли…
— Но уж стакан апельсинового сока вы, верно, не откажетесь выпить? — улыбнулась она.