— Не понимаю, — покачал головой Крейцер. — Мы ведь всего только хотели узнать, на работе ли фрейлейн Альвердес.
Мало-помалу Вейнтраут пришел в себя, откинулся в кресле и сказал голосом, полным глубокой усталости:
— Разумеется, я обязан вам объяснить. Мое поведение, бесспорно, показалось вам смешным, и, признаюсь, мне крайне стыдно.
Он глубоко вздохнул, не глядя, достал мягкую тряпочку из ящика и начал машинально протирать стекла очков. Затем медленно, с трудом подбирая слова, продолжал: — Ну, чтобы покороче: я в субботу обручился с фрейлейн Альвердес. После долгих, после мучительных месяцев ожидания я наконец получил ее согласие, правда не без оговорок. И тем не менее последние два дня я испытывал блаженство, неведомое мне прежде, хотя и сознавал, что отдаюсь преступным иллюзиям. Как я уже говорил, меня давно терзало недоброе предчувствие, что у Бригитты есть какие-то тайны. Однако я и помыслить не мог, что она окажется запутанной в дела, которыми интересуется уголовная полиция. — Он откинул голову на высокую спинку своего кресла и мрачно уставился в потолок.
— Да нет, у нас просто несколько вопросов к фрейлейн Альвердес. И вам из-за них не стоит волноваться. Вы знаете, где мы можем ее найти?
Вейнтраут кивнул.
— Дома, скорей всего. Она позвонила сегодня утром и сказала, что больна. Сильная мигрень. У нее часто бывают мигрени. И однако, мне показалось странным… Голос у нее был — как бы это выразиться — какой-то ускользающий, я даже подумывал, не навестить ли мне ее сегодня вечером. Она, правда, не велела к ней заходить, по крайней мере до тех пор, пока мы не объявим о нашей помолвке.
— А как она объяснила этот запрет?
— Да никак, — смущенно признался Вейнтраут. — Просто не хочет, и все тут. Стоит мне сказать хоть слово, которое ей не по душе, она сразу просит избавить ее от моих воспитательских замашек, а если мне, мол, не нравится, я могу убираться ко всем чертям. И я, разумеется, тут же уступаю.
— Еще один вопрос, господин Вейнтраут. Вы говорили, что у госпожи Альвердес есть тайны от вас. Это просто подозрение или вам известны какие-нибудь факты?
У Вейнтраута сделалось озабоченное лицо.
— Фактов в прямом смысле слова нет, это намеки, или, правильнее сказать, известные моменты, которые поначалу вызвали у меня удивление, перешедшее потом в недоверие. Так, например, ей кто-то звонит раз или два в неделю, но, кто и зачем, она объяснять не желает. Далее, я ни при каких обстоятельствах не смею открывать сумочку Бригитты, не смею даже сбегать за ней, когда Бригитта ее где-нибудь забудет. Порой она запрещает мне провожать ее до автобуса, на котором едет домой. Все это не укладывается у меня в голове. Но на другой день после таких стычек она бывает со мной особенно мила. А когда я спрашиваю у нее, в чем дело, она выходит из себя и не удостаивает меня ответом. Так я уж и не спрашиваю, чтобы не ссориться с ней.
— И больше у вас нет никаких причин для дурных предчувствий?
— Никаких. А разве этого мало? — возмутился Вейнтраут.
Крейцер и Арнольд почти одновременно вздохнули. — Разрешите спросить вас, — сказал доктор Вейнтраут и нервическим движением сплел свои длинные пальцы, — серьезно ли фрейлейн Альвердес… я хочу сказать, в ее жизни, которую она от меня скрывает, нет ли в этой жизни какого-нибудь мужчины, который ей близок?
— Видите ли, — сказал Крейцер, подыскивая слова, — мы не имеем права вмешиваться в личную жизнь граждан. Я на вашем месте попытался бы сам добиться у нее ответа.
— Ах так, — пробормотал Вейнтраут и часто-часто закивал головой. — Во всяком случае, я вам очень признателен. — Он устремил взгляд на посетителей и внезапно содрогнулся. — Вы все еще стоите! Я и впрямь ужасно невежлив. Ради бога, извините! Ради бога, садитесь!
Он вскочил, приволок два мягких зеленых стула, что стояли возле окна, поставил их перед своим письменным столом.
— Большое спасибо, — сказал Крейцер, — но вы, пожалуйста, не беспокойтесь, наш разговор все равно уже закончен. Разрешите откланяться.
— Неужели? Ну тогда…
Вейнтраут пожал плечами и унес стулья на прежнее место, после чего попрощался с посетителями.
Внизу, в вестибюле, Крейцер и Арнольд снова удостоились лицезреть вахтера. Он уже проснулся и сидел у дверей своей комнаты на изодранном плетеном стуле, сложив руки на животе. Он благосклонно кивнул им.