Единственное, что ему удалось, — это выведать за завтраком у официанта расписание дежурств, но считать это успехом, по мнению Метцендорфера, было просто смешно. Куда важнее было его поражение: ведь его напрасная манипуляция с пятидесятимарковой бумажкой казалась ему поражением. Теперь он знал, что предложил слишком низкую цену, и знал, что деньгами ему не открыть этот умело накрашенный ротик. А в том, что этот ротик может сказать больше, Метцендорфер был убежден. Он видел лицо убитого, оно запечатлелось в его памяти; молодые люди этого типа не «разговорчивы», что бы ни утверждала девица.
Он неслышно вздохнул, посмотрел на часы и поплелся в гостиницу. Он не пошел к себе в номер, а направился во двор и сел в машину. Он завел ее и, то увеличивая, то уменьшая подачу газа, прогрел мотор; но все это делалось лишь для того, чтобы убить время.
Наконец он включил передачу, медленно провел машину через ворота, осторожно протолкнул черный ее нос сквозь толпу на тротуаре, пропустил проезжавшие мимо машины, сразу приметил удобный просвет в ряду автомобилей, стоявших на противоположной стороне улицы, и вписался в него.
Мотор продолжал работать, а Метцендорфер спокойно откинулся на спинку сиденья и скрестил на груди руки. Он внимательно смотрел в зеркальце. Люди и вещи были видны как в перевернутый бинокль; Метцендорфер впервые заметил это сходство, и ему подумалось, что десятки лет он так вот глядел в зеркальце — ведь судьбы отдельных людей никогда глубоко не задевали его, да и судьбы народов тоже: он облегчал себе жизнь, он смотрел на них сквозь призму своих кодексов.
Только на своего друга Марана он глядел по-другому, и поэтому-то он сейчас и сидел здесь, досадуя на свою довольно дурацкую роль сыщика-соглядатая, которая так не подходила к нему и в реальность которой он, в сущности, никогда не верил.
В этот момент девица вышла из подворотни — изящная, кокетливая, хорошенькая, несколько, пожалуй, нагловатая на вид из-за подведенных к вискам бровей, во всяком случае, неприступная, если захочет быть неприступной. Она посмотрела направо, налево, словно ждала кого-то, но, возможно, это была просто привычка: она тут же смешалась с толпой, шагая на каблучках той походкой, при которой у всех девушек непременно натягивается на бедрах короткая юбка.
Метцендорфер осторожно вывел машину задом из ряда, успел развернуться, не потеряв из виду Трициус, и поехал за ней. Поравнявшись с ней, он посигналил.
Она взглянула на него, и, хотя сразу же отвернулась, Метцендорферу показалось, что она изменила темп.
Теперь это имело значение для Метцендорфера. Наконец он пристроился к потоку машин, которому до сих пор был помехой, и, не делая больше никаких знаков девице, просто ехал вперед, покуда случай снова не подкинул ему просвета на стоянке.
Метцендорфер вылез из машины и стал в ожидании у радиатора. Стряхнув со лба жидкую прядь рыжих волос, он чуть устало глядел на людскую массу, которая словно бы катилась мимо него по булыжной мостовой.
Наконец он увидел девушку и по решительности, с какой она наперерез толпе повернула к нему, понял, что его-то она и ждала у подворотни. Она не хитрила, не увиливала, не притворялась, что не заметила его и что удивилась, услыхав его оклик.
Он выбрал такую же линию поведения, отошел от радиатора, пропустил ее вперед, открыл заднюю дверцу, дал ей сесть, сел за руль и поехал. Все это произошло без слов, как будто они заранее договорились, и Метцендорфер не верил глазам своим. Он старался не показывать ни малейшего любопытства, он даже не позволил себе бросить на нее испытующий взгляд. Он просто ехал вперед, останавливался на перекрестках, ехал снова — без цели, но все же с одной целью: держаться так, чтобы эта Джина Трициус начала говорить.
Вдруг он услыхал ее холодный, равнодушный и все-таки слегка нервный голос:
— Если вы думаете, что я спала с ним, то вы ошибаетесь.
Он молча кивнул, глядя на «фольксваген» впереди себя.
Он услыхал:
— В таких вещах я разборчива. Он был совсем не того типа, который мне нравится. И на следующий день уезжал в Пассау — так зачем?
Это походило на защиту. Метцендорфер хотел отвлечь ее от этого хода мыслей: он направил разговор по другому руслу:
— Если бы я не считал, что вы умны, фрейлейн Трициус, я предложил бы вам сегодня утром не пятьдесят марок, а все сто. Но я сразу понял, что этим от вас ничего не добьешься.
— Вот именно, — скрепила она своей печатью его слова и умолкла.